"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 935

— Вот это похоже на него.

— А ещё он после этого три месяца слушал, как казначеи объясняют, что король не должен лично пересчитывать мешки.

Айрин помнила отца у карты, отца на коне, отца в большой зале. Отца, пересчитывающего мешки, она никогда не видела.

И от этого он становился живее.

— Про штурм?

Эрвин долго молчал.

— То, что я видел сам: западная стена держалась до полудня. Потом рухнула внутренняя галерея. Харальд не выходил один против всей армии — это песня. Он вышел с остатками гвардии к внутренним воротам, когда стало ясно, что через них пойдут к жилому кварталу. Его последний приказ, который слышал я: выводить детей через нижние ходы. «Ингрия не сдаётся» он действительно сказал, но раньше, на совете, за два дня до штурма.

Айрин закрыла глаза.

Песню Айрин знала наизусть: в ней отец стоял один у ворот, потому что так было красивее.

Правда оказалась хуже и лучше одновременно: рядом с ним были люди.

— Ты видел его смерть?

— Нет.

Эрвин произнёс это сразу.

— Меня оглушило камнем. Очнулся уже в нижней оружейной. Дальше меня вывели через третий запасной ход. О смерти Харальда знаю от трёх гвардейцев. Двое потом погибли. Один пропал. Их рассказы совпадали в основном, но не во всём.

— Мама?

Эрвин опустил взгляд.

— Видел её в последний раз у лестницы к восточному двору. Она отправила вас с телохранителями и вернулась к раненым. Всё после этого — не моя память.

Айрин сжала край рукава.

— Тогда откуда медальон?

Эрвин замер.

Потом встал и подошёл к небольшому сундуку у стены.

Ключ он носил на шее под рубахой — не магический, а самый обычный, с двумя бородками.

Он открыл замок, снял верхний слой ткани и достал кожаный свёрток.

Айрин задержала дыхание: она ещё не видела содержимого свёртка, но ткань узнала сразу.

Не сам кусок — цвет и вышивку по краю. Так в королевском доме оборачивали личные вещи перед дорогой: серый лён, одна белая нить по краю, три стежка через промежуток.

Эрвин положил свёрток на стол.

— Здесь цепочка хранения простая, насколько её вообще можно назвать простой после падения города. Медальон снял с Сигрид один из уцелевших наших людей после того, как бой уже ушёл дальше. Он не пытался сохранить драгоценность. Боялся, что знак дома попадёт к тем, кто будет выставлять его как трофей.

— Кто?

— Его имя я скажу вам отдельно, если захотите. Он погиб позже, но у него остались родные. Не хочу делать их частью разговора при лишних ушах.

Айрин посмотрела на Лекса.

Тот поднялся.

— Я могу выйти.

— Сядь.

Он сел обратно.

— Он передал медальон мне через нашу явку, — продолжил Эрвин. — Вместе с короткой запиской: где найден, при каких обстоятельствах и кто видел передачу. Записка здесь. Я носил свёрток с собой первые два года. Потом оставил в схроне. Когда схрон пришлось переносить, забрал снова. Последние три года он лежал в этом сундуке.

Эрвин развязал ткань.

На ладони легла маленькая серебряная волчья голова, потемневшая по краям.

Айрин помнила её ярче.

На шее матери медальон казался почти белым; в детстве Айрин любила следить, как в его глазах задерживается свет свечей. Сигрид иногда позволяла дочери взять волка в ладонь, но всегда напоминала, что украшение старше их обеих.

Теперь серебро было холодным.

Айрин не взяла его сразу.

— Записку.

Эрвин протянул сложенный лист.

Бумага отличалась от объявления: старая, ломкая по сгибам. Текст был коротким — имя, место, дата по старому ингрийскому счёту и подпись свидетеля.

Айрин прочла запись дважды и только потом взяла медальон.

На обороте под слоем потемнения сохранилась маленькая насечка — почти незаметная буква, которую она сама когда-то сделала иглой.

Мать сначала рассердилась, а потом засмеялась.

Айрин прижала металл к губам.

Несколько минут в комнате никто не говорил.

Она сама надела цепочку — не как корону и не как знак того, что завтра обязана вести армию, а просто потому, что это принадлежало матери.

Медальон лёг на кожу под рубахой.

— Спасибо.

Эрвин кивнул.

— Он ваш.

— Нет. Он был мамин.

Старик посмотрел внимательно.

— Тогда храните её вещь так, как считаете правильным.

Вот это Айрин смогла принять.

* * *

После медальона говорить о картах оказалось труднее.

Эрвин дал ей время. Налил свежий настой, который принёс Клык, и только когда Айрин сама спросила, выложил на стол три свёрнутых листа и толстую тетрадь.

— Это уже не семейные вещи. Это работа.

Первой оказалась карта Ингрии до войны.

Не парадная карта королевства с красивой рамкой, которую вешали в залах, а рабочая дорожная копия. На ней стояли отметки складов, перевалов, старых застав, кузниц, лесных стоянок и обходных путей.

— Откуда?

— Из оружейного управления. Мы пользовались такими, когда отправляли металл и оружие по гарнизонам. Эту копию я вынес сам. Документ.

Вторая была хуже сохранена.

На ней севернее столицы шли карандашные линии, часть названий затёрлась.

— Это копия со старой шахтной схемы, — сказал Эрвин. — Оригинал принадлежал семье проводников. Я переписал через четыре года после падения Ингрии. Точность ниже. Две тропы могли обвалиться. Один мост точно уничтожен — это подтвердили люди, которые пришли оттуда два года назад.

— Живые?

— Были живы тогда. Сейчас не знаю.

Третья карта была совсем небольшой.

После двух коротких ударов по двери вошёл Клык.

Айрин разрешила.

Он остановился у стола.

— Вот эту я видел.

Эрвин посмотрел на него.

— Где?

— Не эту бумагу. Район. Северо-восточнее Механоса. Старые выработки и две руины. Сталкеры ходят до первой. Дальше редко.

— Почему?

— Один проход сел. Второй считают проклятым.

— «Проклятым» — это что именно? — спросил Лекс.

Клык усмехнулся.

— Вот за это мне нравится с тобой работать. У большинства слово «проклятый» заканчивает разговор.

— А у тебя?

— Начинает цену.

Он провёл пальцем над линией, не касаясь бумаги.

— Там люди слышат голоса. Иногда теряют направление. Один отряд вернулся без двух человек и клялся, что весь день ходил по прямой. Внутрь глубоко никто из моих не лез последние три года.

— Это слух? — спросила Айрин.

— Часть. Про отряд знаю от одного участника лично. Он ещё жив. Про голоса повторяют многие. Про проклятие придумали трактирщики.

Эрвин постучал пальцем по полю листа.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Не смешиваешь.

Клык пожал плечами.

— Если смешивать, сталкеры быстро дохнут.

Лекс наклонился над картой.

— Что там искали ингрийцы?

Эрвин ответил не сразу.

— Есть две разные линии сведений. Первая — документы. В одном старом перечне оружейных поставок упоминается «северное хранилище» и ремонтное место, куда отправляли мастеров. Ни слова о Древних. Просто склад и мастерская. Вторая — устные рассказы. Моя бабка говорила, что ещё до её рождения ингрийские мастера ходили туда за знаниями, которые называли «памятью старших». Что это означает — не знаю.

— Значит, никаких «великих тайных артефактов»? — спросил Лекс.

— В бумагах — нет.

— Уже хорошо.

Айрин смотрела на карту.

Линия уходила в горы.

Ей хотелось немедленно решить, что нужно идти туда. Она уже знала это чувство: если прошлое наконец оставило след, страшно дать ему остыть. Но именно так люди и гибли в руинах — брали желание за основание.

— Клык, — сказала она, — твои люди могут проверить подходы, не входя внутрь?

Он задумался.

— Могут. Но бесплатно — нет.

— Сколько?

— За разведку без входа — два серебряных, если идёт один. Три, если двое и с ночёвкой. Если вы хотите, чтобы я сам пошёл, дороже.

— Почему?

— Я красивый.

Эрвин посмотрел на него почти с осуждением.