"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 840

С шестьдесят второго года я преподавал.

Восемнадцать лет, если считать до семьдесят пятого, и через мои руки прошло, по самому скромному счёту, около тысячи двухсот человек - сержантов, лейтенантов, капитанов.

Из них человек триста служат до сих пор.

Читал я один курс, и назывался он длинно и скучно: «Обследование объектов, подвергавшихся минированию в период Великой Отечественной войны».

А по существу я читал им одно и то же, разными словами, восемнадцать лет.

Не ищите мину.

Ищите работу.

Мину поставил человек, и этот человек чему-то учился, где-то торопился и чего-то боялся. Найдите его - и найдёте мину.

На первой лекции каждого потока я задавал один и тот же вопрос.

- Товарищи, кто из вас знает, зачем сапёр отходит на два шага, найдя заряд?

Обычно кто-нибудь отвечал: чтобы поглядеть.

- Правильно, - подтверждал я. - Чтобы поглядеть. А теперь запомните на всю службу: это единственное ваше движение, которое за вас придумал не ваш начальник и не наставление.

Я выдерживал паузу.

- Его за вас придумал тот, кто ставил.

Про Хальма я при этом не говорил ни разу.

Ни разу за восемнадцать лет и тысячу двести человек.

Теперь про то, что предсказал Астахов.

В апреле пятидесятого года он сказал мне в своём кабинете, что разминирование кончится - не завтра, а лет через двадцать пять, к семьдесят пятому году.

И что тогда встанет вопрос, чем я занимаюсь на самом деле.

Он ошибся.

Не сильно, но ошибся, и я ему об этом написал в семьдесят третьем, и он ответил, что признаёт.

Разминирование не кончилось.

Основное сняли - тут он был прав. К семьдесят пятому году поля были распаханы, города отстроены, и управления, которое я знал в сорок седьмом, не существовало давно.

Но каждый год находили.

В семьдесят четвёртом по стране обнаружили и обезвредили свыше семидесяти тысяч взрывоопасных предметов.

Семьдесят тысяч. Через двадцать девять лет после войны.

И находили их именно там, где я и предсказывал по восемнадцати пунктам: на стройках, при прокладке труб, при рытье котлованов, при расчистке под новые районы. То есть там, где человек впервые за тридцать лет добирался до нетронутого грунта.

Я это знал заранее.

Я знал это в сорок седьмом году, лёжа в нише бобруйской опоры, потому что в своей первой жизни семь лет доставал из земли то, что пролежало шестьдесят.

Я знал, что этого хватит и моим внукам.

И вот это оказалось единственным моим знанием о будущем, которое за тридцать два года ни разу не подвело.

А четырнадцатый пункт остался как был.

Я его видел последний раз в семьдесят втором году, в новом издании пособия для сержантского состава инженерных войск.

Восемнадцать пунктов к тому времени переписывали шесть раз, добавили примеры и фотографии, два пункта убрали как неподтвердившиеся, четыре добавили.

Четырнадцатый не тронули ни разу.

«В жилой местности лучшее место - там, где человек будет работать руками в наклонном положении: колодезный сруб, порог погреба, грядка у изгороди, край огорода со стороны воды. В этих местах человек не смотрит под ноги, потому что смотрит на работу».

Его написал в июле сорок седьмого года военнопленный гауптман Эрих Хальм, за одну ночь, в комнате три на четыре при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и переписывал трижды, и поставил этот пункт четырнадцатым, чтобы я дошёл до него не сразу.

С тех пор его выучили наизусть, по моему счёту, около двадцати тысяч человек.

И ни один из них не знает, кто его написал.

И это, по совести говоря, правильно.

Потому что Хальм сам сформулировал, как это работает.

«Мы с ним никогда не встретимся. Между нами будет пять лет, или десять, или тридцать. Но он придёт, и он будет стоять там же, где стоял я, и он будет думать то же самое, что думал я».

Он это говорил про надписи углём на стенах погребов.

А вышло - про учебное пособие.

Люди времени.

Он придумал это слово в сорок втором году, сидя на насыпи у только что заминированного моста, и никому его не сказал, кроме меня.

И оказался прав во всём, кроме одного.

Он думал, что они с тем, кто придёт после, - коллеги, разделённые временем.

А на самом деле разделены они не временем.

Разделены они тем, что один ставит, а другой снимает, и через сколько бы лет они ни встретились и как бы хорошо ни понимали друг друга - вот этого между ними не пройдёт.

Я это понял в комнате три на четыре, двадцать первого февраля сорок седьмого года, когда не подал ему руки.

И за все прошедшие годы не нашёл ни одной причины считать иначе.

Осталось сказать про один долг, который я так и не отдал, и про это надо сказать честно.

В сорок седьмом году, в Вязьме, на перроне, старшина Панкратов взял меня за рукав и попросил.

Найди того, кто ставил под Ковелем. Погляди ему в глаза. И напиши мне, что поглядел.

Я ему написал в сорок седьмом, и написал правду: нашёл, разговаривал двадцать месяцев, спросил про Ковель, получил ответ.

Но он просил не про это.

Он просил поглядеть в глаза.

А я за двадцать месяцев в комнате три на четыре глядел в глаза человеку, который отдавал мне объекты, считал по ночам разницу во времени и просил работу на семьдесят один день.

Я не глядел в глаза тому, кто поставил заряд в будке под Ковелем.

Я с ним работал.

Это разные вещи, и Панкратов, если бы я ему это объяснил, понял бы за минуту - он такие вещи различал лучше всех, кого я знал.

Я ему не объяснил.

Я четырнадцать лет собирался и не собрался, а в марте шестьдесят первого приехал к нему в последний раз, и он лежал и тяжело дышал, и было уже не до того.

Так этот долг за мной и остался.

Мне же остаётся сказать последнее.

Очки капитана Северцева я ношу до сих пор.

Не на лице - зрение у меня, слава богу, своё, - а в нагрудном кармане, в той же тряпице, в какой их три года хранил под матрасом старшина Панкратов.

Дужка примотана чёрной ниткой в четыре витка, узел завязан на два раза.

Правое стекло треснуто наискось.

Я их доставал за все эти годы, может быть, раз тридцать: всегда в одних и тех же обстоятельствах - перед тем, как лезть туда, откуда можно не вылезти.

Это, разумеется, не примета и никакое не суеверие.

Это способ вспомнить одну простую вещь.

Восемнадцатого июля сорок четвёртого года капитан Северцев снял в будке под Ковелем первый заряд, вышел, доложил и вернулся посмотреть, чисто ли.

И сделал два шага.

Он был лучшим сапёром из всех, кого я знал в этой жизни. Он знал про заграждения больше, чем весь наш инженерный отдел вместе. Он с июля сорок третьего года знал про меня всё, работал со мной год и не задал ни одного вопроса.

И он сделал два шага, потому что человек, находя что-нибудь, всегда отходит посмотреть.

Это не решение.

Это движение тела.

Вот это я и вспоминаю каждый раз, доставая очки, - и вот из-за этого я за две жизни не сделал этих двух шагов ни разу.

***

Ветераны прошли, и трибуна стала расходиться.

Ко мне подошёл мальчишка лет семнадцати, курсант, в новенькой форме, посланный, видимо, кем-то из организаторов.

- Товарищ полковник, разрешите обратиться.

- Обращайтесь, товарищ курсант.

- Вас просят к машине. И ещё вопрос, если можно.

- Спрашивайте.

Он замялся.

- Товарищ полковник, а правда, что вы всю войну сапёром?

Я поглядел на него.

Семнадцать лет. Родился в пятьдесят восьмом - в том самом году, когда меня догнало моё собственное тело.

Войну он знает по фильмам, и знает, наверное, неплохо, потому что фильмы к тому времени пошли хорошие.

- Правда, - подтвердил я. - И всю войну, и после неё.

- А после войны зачем? - не понял он.

Вот на этот вопрос я за тридцать два года отвечал, наверное, раз двести.

И всегда отвечал по-разному, потому что правильного ответа не придумал.