"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 837
Он ни разу не повысил голоса.
Он ни разу не сбился.
И он ни разу не спросил, откуда у следствия вообще взялся этот список, - а всякий невиновный человек спросил бы об этом на второй минуте.
В половине одиннадцатого объявили перерыв.
И вот тут следователь - фамилии его я не назову, потому что не знаю до сих пор, как её пишут, - сделал то, о чём его просил Крутов и о чём я просил Крутова.
Он вышел.
И в комнате остались двое: полковник Сомов на табурете и я у стены.
Сомов повернул голову.
- Вы инженер?
Я поглядел на свои петлицы.
- Инженерные войска, капитан Ковалёв.
Он покивал.
- Вас позвали объяснять про мины? - уточнил он.
- Вроде того, - не стал я спорить.
Сомов поглядел на меня - спокойно, без всякого интереса, как глядят на мебель.
И вдруг спросил:
- А вы их снимали сами?
- Снимал своими руками.
- И много снимали?
- Восемь лет снимал.
Он подумал.
- Тогда вы понимаете, что я вам скажу.
Он поправил руки на коленях.
- Это не убийство. Убийство - это когда ты выбираешь человека. А тут человека не выбирают.
Он поглядел в стену.
- Ставишь в землю и уходишь. Кто придёт - тот придёт. Это не твоё дело.
Я сидел у стены и молчал.
Потому что он сейчас, сам того не зная, повторил слово в слово то, что в феврале сорок седьмого года говорил мне гауптман Хальм в комнате три на четыре.
«В расчёте нет людей. В расчёте есть нагрузка на ось».
Только Хальм говорил это про сорок третий год, про войну и про приказ.
А этот сидел в феврале пятьдесят второго и говорил про мирное время.
- Аркадий Гаврилович, - выговорил я. - Я вам задам один вопрос. Он не следственный, и отвечать вы не обязаны.
Он поглядел на меня.
- Задавайте ваш вопрос.
- Двадцать девятое октября сорок первого года. Деревня Красный Берег, изба Симоненко Марьи Кондратьевны.
Сомов не пошевелился.
- На печи лежал боец, раненный в живот и в бедро, - договорил я. - Он умирал третьи сутки. Вы вывели его за гумно.
В комнате стало очень тихо.
- Вопрос у меня не про это, - продолжил я. - Вопрос вот какой. Он бы к утру умер сам.
Я поглядел на него.
- Чего вы не подождали?
Сомов молчал.
Он молчал очень долго - я потом, выйдя, посчитал по часам в коридоре, и вышло около минуты.
И вот за эту минуту у него в первый и единственный раз за сорок минут изменилось лицо.
Оно не стало испуганным, или виноватым, или злым.
Оно стало озадаченным.
- Я не помню, - выговорил он наконец.
Он поглядел на свои руки.
- Я эту избу помню. И бабу помню, она голосила из-за коровы. А вот этого не помню.
Он поднял голову.
- Значит, была причина.
Вошёл следователь, и конвой поднял Сомова, и его увели, и больше я его никогда в жизни не видел.
Что с ним стало, я не знаю.
Дело по нему шло закрыто и не по моей линии, приговора мне не сообщали, и запрашивать я не имел ни права, ни оснований.
***
Про Крутова надо сказать отдельно, и я скажу, потому что больше некому.
Он знал, что умирает, с зимы пятьдесят первого.
Мне он этого не говорил ни разу - я догадался сам, в июне, в Могилёве, по тому, как он ел и как поднимался со стула, - и один раз, на второй вечер, всё-таки спросил.
- Товарищ подполковник, вы у врачей были? - спросил я.
- Был, - отозвался он. - Пётр Андреевич, мы договорились.
- Мы договорились, что я не спрашиваю про здоровье, - не согласился я. - Я спрашиваю про другое.
Он поглядел на меня.
- Про что тогда? - не понял он.
- Про то, зачем вы два года собирали это вечерами на свою пенсию, - выговорил я. - Вы могли не собирать. Никто бы не узнал.
Крутов помолчал.
Потом встал, подошёл к шкафу и налил себе полрюмки - ему было нельзя, и он знал, что нельзя, - и выпил.
- Пётр Андреевич, я вам расскажу одну вещь, и мы к ней больше не вернёмся, - начал он. - Я в органах с тридцать восьмого года.
Он поставил рюмку.
- Вы понимаете, что это значит. Я не буду объяснять, и вы не спрашивайте.
Я не спросил.
- И за тринадцать лет я закрыл сто с лишним дел, - продолжил он. - Из них правильных - я считал - восемьдесят или около того. Остальные закрыты неправильно, и я это знал тогда и знаю сейчас.
Он сел.
- Открыть их я не могу. Некоторых людей нет, некоторых не найти, а по некоторым меня самого не станет на другой день.
Он поглядел на меня.
- А вот это одно я открыть могу. И я его открою.
Он придвинул папку.
- И когда меня будут спрашивать - не здесь, а там, где спрашивают всех, - я скажу: сто с лишним, и одно из них я довёл.
Он развязал тесёмки.
- Это, Пётр Андреевич, немного. Но это больше, чем ноль.
***
Крутов умер в январе пятьдесят третьего, в Могилёве, пятидесяти одного года от роду, и я успел приехать на похороны.
Было нас там одиннадцать человек.
А единственное, что я знаю точно, - это что в пятьдесят четвёртом году в Красный Берег пришла бумага из Могилёва, и в бумаге было сказано, что гражданке Симоненко Марье Кондратьевне подлежит выплата за корову, изъятую для нужд Красной Армии двадцать девятого октября тысяча девятьсот сорок первого года.
Сумма была смешная.
Но бумага пришла, и деньги выдали, и мне об этом написала председатель сельсовета Лещенко, которой я оставил свой адрес.
Марья Кондратьевна к тому времени уже год как умерла.
Деньги отдали внукам.
А насчёт того, что́ он ответил мне в феврале пятьдесят второго года, я думал долго - года три, наверное, - и додумался вот до чего.
Он не врал.
Он действительно не помнил.
Он помнил избу, бабу и корову - то есть обстановку, вещи и хозяйственный эпизод. А того, что сделал сам, не помнил совершенно.
И это, если вдуматься, самое страшное, что я узнал за обе свои жизни.
Потому что гауптман Хальм помнил всё.
Он помнил, сколько раз перекладывал бревно на хуторе. Он помнил, что стоял на улице в Орле целый час. Он помнил про заряд в будке под Ковелем, что расчёт был на двоих и что это была плохая работа.
Он всё это нёс на себе четыре года и считал по ночам разницу во времени.
А этот не помнил.
И оба они делали одно и то же.
***
Тут надо, наверное, сказать последнее про это дело, и на том его закрыть.
Двадцать два подрыва, которые Тишин расставил по семи деревням и вокруг них, дали за четыре года четырнадцать погибших.
Из них семеро были те, кого Сомов хотел убрать.
Остальные семеро - нет.
Витька Соломин, четырнадцати лет, деревня Гнилицы, четырнадцатое марта сорок шестого года, попал в эти вторые семеро. Он никого не видел в сорок первом, потому что ему было девять лет и он сидел с матерью в погребе.
Он просто нашёл на огороде жестянку.
И вот это надо понимать про такую работу: она не попадает в того, в кого нацелена.
Она попадает в того, кто пришёл.
Сомов ставил на семерых свидетелей - и из четырнадцати погибших ровно половина оказалась случайной, то есть не имевшей к его сорок первому году никакого отношения.
А ещё двое из семерых, которых он хотел убрать, к сорок восьмому году умерли сами, от старости.
То есть половину своей работы он сделал зря даже по собственному счёту.
***
А в мае пятьдесят второго года, уже после того как Сомова увезли и дело ушло из моих рук навсегда, я сделал последнюю вещь, которую должен был сделать.
Я написал письмо в Батогово, Гурко Клавдии Ивановне.
И приложил к нему справку.
Дело в том, что подъязычная кость была не единственным, что дала эксгумация. Вместе с останками были обнаружены остатки обмундирования, две пуговицы и медальон - тот самый эбонитовый пенал, которые выдавали в сорок первом и которые солдаты не любили и часто выбрасывали.
Этот не выбросил.
Бумажка внутри сохранилась плохо, но в лаборатории её развернули и прочли.