"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 836
- Пётр Андреевич, я вам скажу честно, - произнес Крутов на второй день. - По сорок первому мы его не возьмём никогда.
- Я это знаю, товарищ подполковник.
- И по сорок шестому - сорок восьмому тоже не возьмём, - продолжил он. - Тишин мёртв. Заказ он получил устно. Свидетелей их встреч нет.
Он постучал пальцем по столу.
- У нас есть ровно две вещи, которые доказуемы. Первая - отношение о выдаче паспорта человеку, официально погибшему месяцем раньше. Второе - почерк.
Он подвинул ко мне расписку Марьи Кондратьевны и фотокопию тетради.
- И вот тут, Пётр Андреевич, я вам должен сказать одну неприятную вещь. Почерковедческая экспертиза в пятьдесят первом году - это не то, что вы думаете.
- Поясните мне это.
- Поясняю, - он сложил руки. - Восемь строк расписки и семь слов в столбик. Эксперт даст заключение о вероятном сходстве. Вероятном.
Он поглядел на меня.
- А вероятное сходство - это не улика. Это повод.
***
Экспертизу мы всё-таки сделали.
Точнее, сделал её Крутов, через человека, который был ему должен, и заключение он получил третьего июля пятьдесят первого года.
Оно было такое, как он и предсказал: совпадение по одиннадцати признакам из четырнадцати, вывод о вероятном выполнении обоих текстов одним лицом.
Вероятном.
Но было там ещё одно, и вот оно оказалось важнее вывода.
Эксперт, разбирая расписку сорок первого года, отметил особенность, на которую мы с Крутовым не обратили внимания.
Слово «ПОДЛЕЖИТ» было написано с исправлением.
Сперва человек написал «ПОДЛЕЖИ», потом, судя по нажиму, остановился, и дописал «Т» отдельно, с другого замаха.
Эксперт пояснил: так пишет человек, который в этот момент думает о другом.
Я прочёл это заключение раз шесть.
И на седьмой понял, о чём он думал.
Расписка датирована двадцать девятым октября сорок первого года.
По рассказу Марьи Кондратьевны, корову увели на второй день, а раненого увели за гумно на третий.
То есть он писал расписку про корову за сутки до того.
И уже знал, что будет делать завтра.
***
В Батогово я поехал в июле пятьдесят первого, уже после экспертизы, и поехал не один - со мной был человек Крутова, капитан Шевчук, и ехали мы по официальной бумаге.
Батогово - деревня в Брянской области, пятая точка из семи, и она была последней, где оставался шанс найти второго свидетеля.
Шанс оказался лучше, чем мы рассчитывали.
Потому что в Батогово раненого не увели за гумно.
Его там похоронили.
Нам это рассказала женщина двадцати шести лет по фамилии Гурко, работавшая в колхозе учётчицей, а осенью сорок первого бывшая шестнадцатилетней девчонкой.
- Их у нас двое ночевало в нашей хате, - выговорила она. - Один здоровый, а второй совсем плохой. Его на дровнях везли.
- Вы его помните? - уточнил я.
- Я его кормила, - она поглядела в сторону. - Он есть не мог, я ему молоко с ложки давала.
Она помолчала.
- Я тогда девчонка была, у меня это первый раз в жизни. Я потом три года его во сне видела.
Я записывал.
- Клавдия Ивановна, а как он умер? - спросил я.
Гурко поглядела на меня.
- А вот тут я вам скажу так, как есть, - начала она. - Он не умер. Он умер, конечно, но не сам.
Она поправила косынку.
- Мать меня утром послала в погреб. Я иду мимо сеней, а в сенях старший ихний стоит у рукомойника и руки моет.
Она поглядела на свои.
- И моет долго. Я потому и запомнила, что долго. У нас воды-то немного было, её носить надо, а он льёт и льёт.
Я не поднимал головы от книжки.
- А потом он мне говорит: девка, зови мать, боец ваш помер ночью, надо хоронить.
Гурко замолчала.
- И вы его похоронили? - уточнил я.
- Похоронили, - подтвердила она. - За огородами, у трёх берёз. Мать столбик поставила.
Она поглядела на меня.
- Он и сейчас стоит. Мы его подновляем.
***
Столбик действительно стоял.
Дубовый, невысокий, с крышечкой, и на нём от руки, масляной краской, поновлённой не раз: «Красноармеец. Погиб в ноябре 1941 г. Имя неизвестно».
Мы стояли перед ним втроём - я, Шевчук и Клавдия Ивановна Гурко, - и стояли долго.
- Клавдия Ивановна, а вы знаете, зачем мы приехали? - спросил наконец Шевчук.
- Знаю, - отозвалась она. - Вы его подымать будете.
Она поглядела на столбик.
- Вы подымайте. Только потом обратно положите и столбик вкопайте, как стоял.
Эксгумацию провели двадцать второго июля.
Я на ней не присутствовал - меня не допустили, и правильно сделали, потому что я там был не нужен, - и заключение получил через Крутова в конце августа.
Оно было на трёх листах, и я прочту вам оттуда две строки.
«Огнестрельных повреждений костной ткани не обнаружено.
Обнаружен перелом левого большого рожка подъязычной кости с признаками прижизненного происхождения».
Я сидел над этими двумя строками в комнате общежития академии, в Москве, в конце августа пятьдесят первого года.
Выстрела не было.
Марья Кондратьевна в Красном Береге не слышала выстрела, потому что его не было.
Он мыл руки долго, потому что после этого моют долго.
***
Взяли Сомова не мы.
И взяли не за сорок первый год.
В августе пятьдесят первого Крутов подал рапорт - не по своей линии, потому что своей у него, считай, уже не было, а через Москву, через человека, который в сорок восьмом сидел у окна в бобруйском отделе и не сказал ни слова.
Рапорт был на четырнадцати листах и касался единственного эпизода: выдачи паспорта на имя Тищенко С. И. лицу, числящемуся погибшим, по отношению за подписью Сомова А. Г.
Всё остальное - семь деревень, тетрадь, расписка, экспертиза, двадцать два подрыва - шло приложением.
Ответа не было четыре месяца.
А в декабре пятьдесят первого года полковник Сомов Аркадий Гаврилович был арестован, и я узнал об этом не от Крутова, а из короткой записки, которую мне передали в академии через дежурного.
В записке было три слова и число.
Допрашивать его я не мог и не имел никакого права.
Я был капитан инженерных войск, слушатель второго курса академии, и к следствию по такому делу меня не подпустили бы на километр.
Но я его видел.
Один раз, в феврале пятьдесят второго года, сорок минут, и устроил это Крутов - как, я не знаю до сих пор, и он мне не сказал, и через одиннадцать месяцев его не стало, и спросить стало не у кого.
***
Ввели его в десять утра.
Я сидел у стены, без бумаги и без пера, как сидел четыре года назад в Бобруйске, когда Крутов допрашивал Тишина.
Ему было сорок шесть лет.
За два месяца он не изменился совершенно: те же круглое лицо и плотная фигура, только волосы отросли и появилась щетина.
Он сел, положил руки на колени и поглядел на следователя спокойно.
Первые двадцать минут шли по паспорту: даты, номера, обстоятельства выдачи.
Он отвечал охотно.
Признал выдачу отношения. Пояснил, что Тищенко С. И. являлся его негласным сотрудником с сорок пятого года и что документ был выдан в оперативных целях, о чём имелась соответствующая отчётность, ныне, по всей вероятности, уничтоженная при сокращении архивов сорок девятого года.
Объяснение было гладкое.
Оно было настолько гладкое, что я понял: он его готовил не два месяца, а шесть лет.
А потом следователь спросил про деревни.
И вот тут Сомов в первый раз замолчал.
Не отказался отвечать - просто помолчал секунд пять, глядя в стол.
- Я в этих населённых пунктах был в сорок первом году, - выговорил он наконец. - При выходе из окружения.
- Вы передавали список этих населённых пунктов Тищенко?
- Я не передавал.
- А кто передавал?
- Этого я не знаю.
Следователь работал ещё двадцать минут, заходил с четырёх сторон, и все двадцать минут Сомов держался одного: был в сорок первом, списка не передавал, к подрывам отношения не имеет.