"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 835
И всё-таки старший вывел его за гумно.
Значит, дело было не в спешке.
Значит, ему было нужно не то, чтобы раненый умер.
Ему было нужно, чтобы раненый умер при нём.
А это, товарищи, совсем другая задача, и решают её совсем другие люди.
Следующая глава будет последней. В выхи я отдыхаю, плюс подготавливаю к выпуску следующую книгу. Она будет отлична от этой. А еще она будет отличаться от остальных в этом жанре, так как в ней будет рассказываться история не человека а экипажа) В комментах, если есть желание, попробуйте угадать экипажем какой технкики будут герои. Кто угадает - получит промо на книгу(все же думаю, когда-нибудь я доберусь до коммерческого статуса(осталось где-то 50 подписчиков)). Пишите в комментах, кто первый тот и получит промо. А еще на АТ я видел, что некоторые писатели раздают чибиков. Попробую тоже сваять своего.
Глава 19
Крутова я не узнал.
За полтора года, что мы не виделись, он сдал так, как сдают люди, у которых что-то внутри.
Похудел килограммов на двенадцать. Лицо стало серым, с желтизной под глазами. Китель висел.
Он встретил меня на вокзале в Могилёве сам, второго июня пятьдесят первого года, в восьмом часу утра, и первое, что сказал, было не «здравствуйте».
- Пётр Андреевич, у меня к вам просьба. Не спрашивайте про здоровье.
Я не спросил.
Мы поехали не в управление, а к нему домой - две комнаты в новом доме на Первомайской, - и там он усадил меня за стол, поставил чайник и вынул из шкафа папку.
Толстую.
- Я это собирал два года, - начал он. - И собирал, Пётр Андреевич, не по службе. По службе дело Тишина закрыто в апреле сорок девятого.
Он развязал тесёмки.
- Я его собирал вечерами, дома, на свою пенсию.
Я поглядел на папку.
- Товарищ подполковник, а почему? - не понял я.
Крутов сел напротив.
- Потому что я в декабре сорок восьмого сказал вам одну вещь, и вы её запомнили, - отозвался он. - Я сказал: дело, которое закрыли неправильно, потом всегда открывается.
Он налил себе чаю и не стал пить.
- А потом я подумал: оно открывается не само. Его открывает кто-нибудь конкретный. И если не я, то, значит, никто.
Начал он, оказывается, с того, с чего я не догадался начать ни разу за три года.
С паспорта.
В сорок восьмом, при обыске в Дубровке, у Тишина изъяли паспорт на имя Тищенко Семёна Игнатьевича, тысяча девятьсот восьмого года рождения, выданный Клинцовским районным отделом в сорок пятом году.
Паспорт был настоящий.
Не подделка, не переклейка, не бланк с рынка. Настоящий бланк, настоящая печать, настоящий номер, проведённый по учёту.
Тогда, в сорок восьмом, это никого не заинтересовало.
Ну, достал человек паспорт. В сорок пятом году, при том развале, который творился в освобождённых областях, паспорт можно было получить на любое имя, придя в райотдел с двумя свидетелями и справкой из сельсовета.
А Крутов через два года сел и стал разбирать именно это.
- Пётр Андреевич, вы мне ответьте как специалист, - начал он. - Вот вы бы, если бы вам надо было исчезнуть, как достали документ?
Я подумал.
- Через сельсовет, - ответил я. - Приходишь и говоришь: погорел, документы сгорели. Двое соседей подтверждают. Сельсовет даёт справку, с ней идёшь в райотдел.
- Именно, - подтвердил он. - И так делали тысячи. А теперь глядите.
Он вынул из папки лист.
- Паспортное дело Тищенко С. И. Справки из сельсовета в нём нет.
Я поглядел на лист.
- А что же в нём есть? - не понял я.
- А есть в нём отношение, - выговорил Крутов. - На бланке. За подписью старшего оперуполномоченного областного управления.
Он положил палец на строку.
- «Прошу выдать паспорт гражданину Тищенко С. И. в связи с утратой документов при пожаре. Личность установлена». Подпись, дата - семнадцатое сентября сорок пятого года.
Я поглядел на дату.
Четырнадцатого августа сорок пятого года Тишин подорвал авиабомбу на поле колхоза «Красный Октябрь» и разложил в двенадцати метрах от воронки сапог, ремень и красноармейскую книжку.
А семнадцатого сентября, через тридцать четыре дня, старший оперуполномоченный областного управления попросил выдать ему паспорт на другую фамилию.
- Товарищ подполковник, - не выдержал я. - Чья там подпись?
Крутов достал вторую бумагу.
И положил передо мной фотографию - служебную, с личного дела, три на четыре, наклеенную на карточку.
С карточки глядел человек лет сорока пяти.
Невысокий, плотный. Лицо круглое.
Совершенно обыкновенное лицо.
- Сомов Аркадий Гаврилович, тысяча девятьсот шестого года рождения, - выговорил Крутов. - В сорок пятом - старший оперуполномоченный, майор. Сейчас полковник, служит в Москве.
Я глядел на фотографию.
- А кем он был в сорок первом? - уточнил я.
Крутов поглядел на меня.
И вот тут я в первый раз за всё знакомство увидел, как он улыбается - по-настоящему, не служебно.
- Вот, - подтвердил он. - Вы уже сообразили.
Он вынул третий лист.
- В сорок первом - младший лейтенант государственной безопасности, оперуполномоченный особого отдела при втором батальоне восемьсот девяносто седьмого стрелкового полка.
Он поглядел на меня.
- Того самого батальона, начальником штаба которого был капитан Лыков.
Мы просидели над этой папкой девять часов.
С восьми утра до пяти вечера, с одним перерывом на обед, который нам принесла соседка, потому что Крутов уже не готовил сам.
И вот что сложилось.
Шестого октября сорок первого года второй батальон восемьсот девяносто седьмого стрелкового полка оказался в окружении.
К двадцатому октября от батальона осталась группа в тридцать восемь человек.
Командовал ею начальник штаба капитан Лыков.
При группе шёл оперуполномоченный особого отдела Сомов, младший лейтенант госбезопасности, двадцати пяти лет.
Четырнадцатого ноября вышли девять.
В списке вышедших Сомов стоял вторым.
И вот с этого места начиналось самое интересное.
Потому что в объяснительной записке Лыкова, которую я читал в январе в московском архиве, про тяжелораненых было сказано одно предложение: «оставляли у местного населения с оружием и документами».
А в объяснительной записке Сомова - она лежала в том же деле, третьим приложением, и я её тогда не прочёл, потому что искал маршрут, а не людей, - про это было сказано иначе.
Крутов выписал её целиком.
«Тяжелораненые, транспортировка которых была невозможна, по решению командования группы оставлялись в населённых пунктах. Мной лично в каждом случае производилось изъятие документов, партийных и комсомольских билетов, а также личного оружия во избежание попадания указанных предметов к противнику».
Я прочёл это и положил лист.
- Товарищ подполковник, а как в этом случае поступали по правилам? - уточнил я.
- Никак, - отрезал Крутов. - Правил не было.
Он отодвинул кружку.
- Пётр Андреевич, я вам как человек, который в органах с тридцать восьмого, скажу прямо. В октябре сорок первого правил не было ни у кого. Люди решали сами, и решали по-разному.
Он помолчал.
- Одни оставляли раненого с документами, чтобы, если выживет, доказал, кто он. Другие изымали документы, чтобы немцы не узнали, какая часть шла. И то и другое было объяснимо.
Он поглядел на меня.
- А третьи делали то, что делал он.
***
Прямых доказательств по сорок первому году у нас не было.
Не было и быть не могло.
Была старуха восьмидесяти лет, которая помнит, что старший увёл раненого за гумно и вернулся один, и что выстрела она не слышала.
Показания одного свидетеля через девять лет, без тела, без экспертизы, без второго свидетеля.
Этого не хватило бы даже в сорок восьмом году, когда с этим было проще.