"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 834
- Хоть что-нибудь вспомните, Марья Кондратьевна.
- Невысокий, - начала она. - Плотный такой, крепкий. Лицо круглое. Голос тихий, он никогда голоса не подымал, я за три дня ни разу не слыхала.
Она пожевала губами.
- И вежливый очень. Меня всё «Марья Кондратьевна» звал, по имени-отчеству. Другие «бабка» да «мать», а этот по имени-отчеству.
Я записал.
- А звания он был какого? - уточнил я.
- Я в званиях не разбираю.
Я поглядел на неё.
- Марья Кондратьевна, а он у вас брал что-нибудь? Продукты, скотину?
И вот тут она вдруг оживилась.
- Брал! - подтвердила она. - Корову брал. У меня корова была, Зорька, единственная на три двора оставалась.
Она приподнялась на подушке.
- Они её увели на второй день, и я голосила на всю деревню, потому что у меня внуки малые были.
- И что он вам? - не отпустил я.
- А он мне бумагу дал.
У меня в избе Марьи Кондратьевны Симоненко, в деревне Красный Берег Могилёвской области, в мае тысяча девятьсот пятьдесят первого года, остановилось время.
- Какую он дал бумагу? - переспросил я.
- Расписку, - отозвалась старуха. - Что, дескать, изъято для нужд армии, и что после войны государство возместит.
Она поглядела на меня.
- Я по ней в сорок шестом в район ходила. Мне сказали: бабка, не морочь голову.
Я встал с табурета.
- Марья Кондратьевна, а расписка эта у вас сохранилась? - уточнил я.
Она поглядела на меня как на дурака.
- А куда ж она денется, - отрезала она. - В сундуке лежит, где ж ей быть.
Расписку она доставала минут двадцать, потому что вставать ей было тяжело, и я не дал, и пришлось звать соседку, а соседка не знала, где в сундуке что.
Наконец достали.
Тряпица, в тряпице - стопка бумаг: похоронка на сына, справка о трудоднях за сорок седьмой год, две квитанции, письмо.
И вчетверо сложенный листок в клетку, вырванный из ученической тетради.
Я развернул его у окна.
Чернильный карандаш, послюнённый и оттого лиловый. Восемь строк.
Печатными буквами.
«РАСПИСКА. ИЗЪЯТО У ГР. СИМОНЕНКО М. К. ДЛЯ НУЖД КРАСНОЙ АРМИИ: КОРОВА ОДНА. ПОДЛЕЖИТ ВОЗМЕЩЕНИЮ ГОСУДАРСТВОМ ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ».
И ниже - дата, двадцать девятое октября сорок первого года, и подпись, размазанная и нечитаемая.
Я стоял у окна и глядел на слово «ПОДЛЕЖИТ».
У буквы «Л» был острый низ.
Я достал из кармана фотокопию тетради Тишина и поднёс к свету рядом.
Восемь строк расписки и семь названий в столбик.
Один нажим. Один наклон. Одна острая «л».
Девять лет и семь месяцев между ними.
- Сынок, - окликнула меня Марья Кондратьевна с кровати. - Ты чего побелел-то?
Я сложил оба листка и убрал в нагрудный карман, к очкам капитана Северцева.
- Марья Кондратьевна, - выговорил я, и голос у меня был не мой. - Я у вас эту расписку заберу. Я вам расписку за расписку напишу.
- Да бери на здоровье, - отмахнулась она. - Толку с неё.
Я сел к столу и стал писать.
А она поглядела на меня с кровати и спросила то, чего я никак не ждал.
- Сынок, а ты его найдёшь?
Я поднял голову.
- Кого найду, Марья Кондратьевна? - не понял я.
- Да старшего этого, - отозвалась она. - Ты ж за ним приехал.
Я поглядел на старуху, которой было под восемьдесят и которая девять лет и семь месяцев хранила в сундуке бумажку про корову, потому что государство обещало возместить.
- Найду, Марья Кондратьевна.
И вот тут она выговорила фразу, из-за которой я потом в поезде до Москвы не спал всю ночь.
- Ты его найди, - попросила она. - И ты его спроси, чего он парня-то за гумно повёл.
Она поправила платок.
- Он ведь всё равно помирал, сынок. Он бы к утру сам помер. Ну, чего он не подождал-то?
***
В Москву я вернулся девятнадцатого мая.
И в тот же вечер, прямо с вокзала, поехал в академию, взял в канцелярии лист бумаги и написал письмо подполковнику Крутову в Могилёв.
Писал я его два часа и переписывал дважды.
Потому что надо было уместить на двух страницах то, на что у меня ушло девять месяцев, и при этом не написать ничего такого, чего нельзя посылать почтой.
Вышло так.
Я сообщал, что установил происхождение списка семи населённых пунктов: это перечень мест, где с двадцатых чисел октября по середину ноября сорок первого года останавливалась группа военнослужащих, выходившая из окружения под командованием капитана Лыкова А. П.
Что перечень в том же составе и в том же порядке содержится в объяснительной записке Лыкова от четырнадцатого ноября сорок первого года.
Что сам Лыков погиб третьего августа сорок второго года под Ржевом и, следовательно, к событиям сорок пятого - сорок восьмого годов отношения иметь не может.
Что при выходе группы было оставлено по деревням некоторое количество тяжелораненых, и судьба их в записке изложена одним предложением.
И что у меня на руках имеется документ, написанный той же рукой, что и семь названий в тетради Тишина, - расписка от двадцать девятого октября сорок первого года, выданная жительнице деревни Красный Берег.
В конце я приписал одну строку, которую переписывал трижды.
«Прошу вашего содействия в установлении лиц, работавших с делом группы Лыкова А. П. в архиве в период с 1944 по 1948 г. Полагаю, что запрошенный список получен из этого дела».
Ответ пришёл через одиннадцать дней.
Он был короткий, на четвертушке, от руки, и в нём не было ни обращения, ни подписи - только четыре строки.
«Пётр Андреевич. Приезжайте. Не пишите больше ничего по почте. Возьмите отпуск на пять суток и захватите вашу расписку.
Я знаю, кого вы ищете».
Отпуск мне дали не сразу.
Учебный год кончался, шли экзамены, и начальник курса, полковник Бирюков, поглядел на мой рапорт и спросил ровно то, что спросил бы всякий на его месте.
- Товарищ старший лейтенант, у вас экзамен по фортификации четвёртого.
- Так точно, четвёртого числа.
- А вы просите пять суток с первого.
- Так точно, товарищ полковник.
Бирюков отложил рапорт.
- Причина?
Я стоял перед ним и понимал, что правду сказать не могу, а врать ему не хочу, потому что он был порядочный человек и за девять месяцев не сделал мне ни одной гадости.
- Товарищ полковник, причина служебная, - выговорил я. - По прежнему месту службы. Подробнее доложить не имею права.
Бирюков поглядел на меня долго.
Потом снял трубку и куда-то позвонил, и разговаривал минуты две, и я слышал только его половину.
- Езжайте, - распорядился он, положив трубку. - Экзамен сдадите десятого, я договорился.
Он подписал рапорт.
- И вот что, Ковалёв. Я ваше личное дело читал.
- Так точно, товарищ полковник.
- Там написано: за успешное выполнение заданий командования по разминированию, - он вернул мне бумагу. - Пять строк на три года работы.
Он поглядел на меня.
- Я сорок первый год кончал под Смоленском. Я такие формулировки читать умею.
***
Выехал я первого июня, вечерним.
И всю дорогу до Могилёва - а это одиннадцать часов с пересадкой в Орше - думал не про Лыкова, не про архив и не про расписку.
Я думал про вопрос, который мне задала старуха.
«Он ведь всё равно помирал. Он бы к утру сам помер. Ну, чего он не подождал-то?»
Я за две свои жизни перебрал очень много объяснений человеческим поступкам, и по большей части они сводились к одному: человек торопится.
Торопится сапёр - и пропускает вторую скобу, а потом четвёртую.
Торопится командир взвода - и подписывает акт, в котором сапог, ремень и книжка лежат аккуратной кучкой.
Торопится управление - и даёт две недели подготовки бабам и подросткам, потому что озимые сеять надо, а поля стоят минированные с сорок первого.
Но тут торопиться было некуда.
Группа стояла в Красном Береге три дня и ушла бы на четвёртый в любом случае. Раненый умирал и умер бы к утру сам, без всякого участия.