"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 833

И объяснительная записка капитана Лыкова на четырёх листах, написанная от руки.

Я поглядел на эти четыре листа.

И медленно достал из кармана фотокопию.

Почерк был не тот.

Объяснительная была написана обычным беглым письмом, с наклоном, связно - как пишет человек, привыкший писать много и быстро.

Никаких печатных букв.

Я просидел над этими листами до закрытия, а потом ещё воскресенье, и прочёл их, наверное, раз двадцать.

И вот что там было.

Группа вышла из района севернее Брянска шестого октября. Шли на восток, обходя дороги. Тринадцатого октября попали под обстрел у переправы, потеряли одиннадцать человек. Дальше шли лесами. С двадцатого октября начался падёж: люди отставали, болели, замерзали.

Про раненых было сказано ровно одно предложение.

«Тяжелораненых, которых нести не имели возможности, оставляли у местного населения с оружием и документами».

И дальше - перечисление.

Семь названий.

Красный Берег. Заполье. Хотимля. Крутой Лог. Ольховатка. Батогово. Гнилицы.

В том же порядке.

Я сидел в читальном зале Центрального архива, седьмого января тысяча девятьсот пятьдесят первого года, и глядел на список, который девять лет назад капитан Лыков написал в объяснительной записке, а пять лет назад кто-то переписал печатными буквами в тетрадь кузнеца из Дубровки.

И вот тут я наконец понял, что искал не того человека.

Тишин ставил в этих деревнях мины не потому, что выбрал их.

Ему их назвали.

А назвал их тот, кто держал в руках вот эту объяснительную записку.

Или тот, кто её писал.

Разницу между этими двумя я выяснял ещё три месяца.

Потому что первое, что я сделал, - запросил в кадровом управлении справку о капитане Лыкове Аркадии Петровиче, тысяча девятьсот четвёртого года рождения.

Справку мне дали через семь недель, и была она такая.

«Лыков Аркадий Петрович, 1904 г. р. В РККА с 1926 г. На 6.10.41 - начальник штаба батальона, капитан. После выхода из окружения проверку прошёл, направлен в распоряжение отдела кадров фронта.

Погиб 3.8.42 в районе г. Ржев. Похоронен в братской могиле».

Я прочёл это трижды.

Капитан Лыков погиб в августе сорок второго.

За три года до того, как кто-то написал семь названий печатными буквами в тетради Тишина.

Значит, не он.

Значит - тот, кто эту записку читал.

***

В Красный Берег я поехал в мае пятьдесят первого, в отпуск.

Ехал я туда не за доказательством - доказательства в деревнях не лежат - а за тем, чего в архиве нет и не будет.

За тем, что помнят живые люди.

Деревня за четыре года изменилась мало. Прибавилось два новых дома, сельсовет перекрыли шифером, у колодца поставили новый ворот.

Тот самый колодец.

Лещенко, председатель сельсовета, меня узнала сразу.

- Товарищ старший лейтенант! Вы опять к нам по минам?

- Не по минам, Анна Степановна. По старому делу.

Она поглядела на мои погоны.

- Вы уже старший лейтенант? - уточнила она.

- Да, - скромно кивнул я.

Лещенко провела меня в сельсовет и поставила чайник, и первые двадцать минут мы говорили о деревне: что посеяли, сколько трудодней, кто вернулся.

А потом я спросил.

- Анна Степановна, мне нужен человек, который помнит осень сорок первого года, - начал я. - Не оккупацию, а именно октябрь и ноябрь.

Лещенко поставила кружку.

- Тогда вам к Марье Кондратьевне.

Я поглядел на неё.

- К Симоненко? - переспросил я.

- К ней, - подтвердила она. - Она тут с девятьсот десятого года, никуда не выезжала ни разу, даже когда всех гнали.

Я сидел в сельсовете деревни Красный Берег и чувствовал себя дураком.

Потому что Марью Кондратьевну Симоненко я допрашивал четыре года назад.

Я сидел у неё в огороде на корточках, пока она лущила бобы, и спрашивал про человека, который чинил ей колодезный сруб.

И не спросил её ни разу про сорок первый год.

Она меня тоже узнала.

Ей было теперь под восемьдесят, она почти не вставала, и сидела в избе у окна, укрытая до пояса.

- Сынок, - выговорила она, поглядев на меня. - Ты нашёл его?

Я не сразу сообразил, о ком речь.

- Кого нашёл, Марья Кондратьевна? - не понял я.

- Сенечку, - она поправила платок. - Ты ж его искал тогда. Нашёл?

Я сел на табурет у кровати.

И решил сказать правду, потому что старухе под восемьдесят и врать ей было незачем.

- Нашёл, Марья Кондратьевна. В сорок восьмом году.

- И что с ним? - не отпустила она.

- Он делал плохое, - выговорил я. - Он ставил в землю то, от чего гибли люди.

Марья Кондратьевна помолчала.

- И колодец мне чинил, - подытожила она.

- И колодец вам чинил, это правда.

Она отвернулась к окну.

И минуты две ничего не говорила, и я не мешал.

- Ну и бог с ним, - выговорила она наконец. - Он помер?

- Помер в сорок девятом.

- Ну и бог с ним.

Я просидел у неё три часа.

И вот что она рассказала - не сразу, а после того, как я объяснил, что мне нужно, и после того, как она долго вспоминала, путалась в датах и дважды начинала заново.

Осенью сорок первого через Красный Берег шли выходящие.

Шли всё время, с середины октября до декабря: по двое, по трое, иногда по десятку. Их кормили, пускали ночевать, отдавали что было. Немцев в деревне тогда ещё не стояло - комендатура пришла только в феврале сорок второго.

А в конце октября пришла группа побольше.

Человек пятнадцать или восемнадцать, она точно не помнила.

С ранеными.

- Их было трое раненых, - выговорила она. - Двое своими ногами шли, а третьего несли на палатке.

- И где они ночевали? - уточнил я.

- Да по всей деревне, - она показала рукой. - Кто где. У нас тогда в каждой избе по двое-трое стояло.

- А у вас кто стоял? - спросил я.

Марья Кондратьевна поглядела на меня.

- А у меня тот и лежал, которого несли.

Я достал книжку.

- Марья Кондратьевна, расскажите про него всё, что помните, - попросил я.

Она стала рассказывать.

Молодой. Лет двадцати двух, может, меньше. Ранен был в живот и в бедро. Принесли его вечером, положили на печь, и старший ихний сказал: пусть отлежится, а мы утром уйдём и его оставим на ваше попечение.

- И наутро ушли? - уточнил я.

- Не ушли, - ответила она. - Они три дня стояли.

- А почему три дня? - не понял я.

- А он помирал, - просто отозвалась старуха. - Он помирал, и они ждали.

Она поправила платок.

- Старший ихний два раза на дню ко мне заходил и глядел на него. Придёт, постоит, поглядит и уйдёт.

Я записывал.

- А на третий день он ко мне пришёл вечером и говорит: хозяйка, выйди.

Марья Кондратьевна замолчала.

И молчала долго - я потом считал по своим записям, вышло больше минуты.

- Я вышла в сени, - выговорила она наконец. - А он его поднял.

Я перестал писать.

- Это как поднял? - не понял я.

- Под мышки поднял и повёл, - она поглядела в окно. - А тот идти-то не мог, он третий день не вставал. Он его почитай нёс.

Она помолчала.

- И повёл за гумно.

В избе стало очень тихо.

- И что было дальше, Марья Кондратьевна? - спросил я.

- А дальше он вернулся один, - отозвалась она. - Через сколько-то. Я не глядела на часы, у меня их и не было.

Она поглядела на меня.

- И сказал: помер твой постоялец, я его сам и закопал, чтоб тебе не возиться.

Я сидел на табурете и молчал.

- А выстрела не было, сынок, - договорила она. - Я потом об этом много думала. Выстрела не было, я бы услыхала, у меня тогда слух был.

Она поправила одеяло.

- Значит, он его не стрелял. Он его иначе.

Я просидел у неё до темноты.

И задал ещё один вопрос - тот, ради которого, собственно, приехал.

- Марья Кондратьевна, а вы того старшего описать можете? - уточнил я.

Старуха подумала.

- Плохо, сынок, - призналась она. - Десять лет прошло, а я и тогда в темноте больше видела.