"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 828
- А Витю он?
Я поглядел на неё.
И понял, что врать я сейчас не буду, и что я за этим, собственно, и приехал.
- Он, Клавдия Петровна, он самый.
Она села.
И сидела очень долго, минуты четыре, и я сидел напротив и ждал, потому что торопить в такие минуты - последнее дело.
- Он у меня в избе сидел, - выговорила она наконец. - Я ему чай наливала.
- Я это знаю, Клавдия Петровна.
- Он про Витю спрашивал. Я ему всё рассказала, как было.
Она подняла голову.
- Он зачем спрашивал-то?
Вот на этот вопрос я имел один ответ, и он был правдивый, и сказать его было нельзя.
И я его не сказал.
- Клавдия Петровна, он спрашивал, потому что такие люди спрашивают, - выговорил я. - Больше я вам объяснить не могу.
Она покивала.
- Ну и ладно, и на том спасибо.
И встала, и пошла к печке, и оттуда, не оборачиваясь, сказала то, из-за чего я потом сидел на станции в Змиёвке четыре часа и не мог заставить себя сесть в поезд.
- А я ему рубаху зашила, - выговорила она. - У него на локте порвано было.
***
Дело Тишина закончилось быстро.
Военный трибунал Белорусского военного округа рассмотрел его в закрытом заседании в феврале сорок девятого года, за один день.
Приговор был такой, какой и должен был быть.
Я на процессе не присутствовал: меня вызвали один раз, на предварительное следствие, в качестве специалиста, и я дал заключение по конструкции устройств на одиннадцати листах.
Заключение это, кстати, было построено по схеме таблицы гауптмана Хальма, и я в нём на него не сослался, потому что ссылаться было не на кого: человек, составивший таблицу, в делах управления больше не значился.
А на вопрос «зачем» он так и не ответил.
Ни на следствии, которое шло четыре месяца, ни на суде.
В деле осталась формулировка, которую вписали следователи: «по мотивам вражды к советскому строю, сложившейся в период пребывания на оккупированной территории».
Крутов, показывая мне эту строку, поглядел на меня и пожал плечами.
- Пётр Андреевич, надо же было что-то написать.
- Надо было, товарищ подполковник.
- Вы считаете, что это неверно?
Я поглядел на строку.
И вспомнил Хальма, двадцать пятого августа, за пустым столом: «он вам ответит, и ответ будет простой, и вы ему поверите, а он будет неверный».
- Я считаю, что это не ответ, - отозвался я. - Это то, что осталось, когда ответа нет.
А один раз я его всё-таки спросил сам.
Это было в ноябре сорок восьмого, в Минске, во внутренней тюрьме, и Крутов дал мне на это восемь минут и присутствовал сам, стоя у двери.
Тишина ввели.
Он сел на табурет, положил руки на колени и поглядел на меня без всякого выражения.
За полтора месяца он изменился мало: похудел, побледнел, оброс щетиной.
Руки были те же.
- Тишин Семён Игнатьевич, - начал я. - Меня зовут Ковалёв Пётр Андреевич, инженерное управление округа.
Он поднял глаза.
И я увидел, что он это понял сразу и что он это ждал полтора месяца.
- Который циркуляр писал.
- Который циркуляр писал, он самый.
Он покивал.
- Шов у вас густой, - выговорил он. - Я вам тогда написал.
- Я прочёл. Мне передали поправку.
Он поглядел на меня.
- Кто передал?
Я выдержал паузу ровно настолько, насколько нужно.
- Гауптман Хальм.
И вот тут в первый и единственный раз за всё, что я про этого человека знаю, у него дрогнуло лицо.
Не сильно. На секунду.
- Он живой?
- Он живой, - подтвердил я. - Он полтора года сидел в двадцати километрах от вас и отдавал нам ваши с ним объекты.
Тишин молчал.
- Сто семнадцать, - договорил я. - И восемнадцать пунктов, по которым мы нашли ваши закладки.
Он глядел в пол.
И просидел так секунд двадцать.
- Он всегда хорошо считал, - выговорил он наконец.
Больше он в тот день не сказал ничего.
Восемь минут кончились, Крутов постучал костяшкой по косяку, и конвой его увёл, и я его больше никогда в жизни не видел.
А единственное, что я из этих восьми минут вынес, было вот что.
Он не спросил, зачем я пришёл.
Он не спросил, что ему будет.
Он не спросил ни про следствие, ни про суд, ни про то, что нашли у него в избе.
Он спросил только одно: живой ли Хальм.
И услышав, что живой, сказал то, что сказал, - и это была единственная фраза за всё дело, в которой он выразился о ком-то, кроме себя.
Восемь лет спустя, разбирая старые свои записи, я нашёл в книжке пометку об этом разговоре и перечитал её.
И только тогда понял, чего он на самом деле не спросил.
Он ведь не спросил, где теперь Хальм.
Человек, просидевший под чужой фамилией три года и умевший считать не хуже нас, услышал, что его учитель полтора года сидел в двадцати километрах, - и не поинтересовался, где он теперь.
Потому что это было бы уже не про работу, а он про другое не умел и, кажется не хотел.
Глава 17
Хальма я искал два года.
Искал не по-настоящему - по-настоящему мне искать было нечем, - а как ищет человек, у которого нет ни прав, ни оснований, а есть только должность и упрямство.
Первый запрос ушёл в ноябре сорок восьмого, по линии инженерного управления: «прошу сообщить местонахождение военнопленного Хальма Э. И. в связи с необходимостью уточнения технических сведений по объектам».
Ответ пришёл в январе: «сведениями не располагаем».
Второй запрос я подал в марте сорок девятого, уже после ордена, и подписал его Астахов, и формулировка была другая: «в связи с подготовкой учебного пособия по разминированию».
Ответ пришёл в мае и был на одну строку длиннее: «сведениями не располагаем, рекомендуем обращаться в управление по делам военнопленных».
Туда я обращаться не мог.
Крутов сказал мне это прямо, ещё в декабре сорок восьмого.
- Пётр Андреевич, не пишите туда.
- Почему туда не писать? - не понял я.
- Потому что ваш интерес к конкретному военнопленному, выраженный в трёх бумагах, - это ваше личное дело, - отрезал он. - И оно ляжет не в ту папку, в какую вы думаете.
Он поглядел на меня.
- Вы двадцать один месяц были под проверкой. Не создавайте повод для четвёртого.
***
Узнал я в марте пятидесятого, и узнал случайно.
В Минск приехал подполковник инженерной службы из Москвы, по фамилии Ситников, с комиссией по разминированию, и мы с ним четыре дня работали вместе, и на четвёртый вечер, за ужином, он мне рассказал про свою прошлогоднюю поездку в Караганду.
Там строили комбинат.
Строили, среди прочего, заключённые и военнопленные, и в одном из строительных управлений Ситников видел бюро, где сидели немецкие инженеры.
- Понимаете, Пётр Андреевич, - говорил он, накалывая на вилку картошку. - Там такие головы, что нам бы их сюда. Мостовики, дорожники, бетонщики. У них там расчётное бюро на двенадцать человек.
Я поставил стакан.
- Товарищ подполковник, а фамилий вы не помните? - уточнил я.
- Господь с вами, каких фамилий, - он махнул рукой. - Я и в лицо-то никого не запомнил. Там при бюро был старший, он мне чертежи показывал.
Он подумал.
- Вот его помню. Худой такой, длинный, в очках. Очки железные, дужка ниткой примотана.
Я сидел за столом в минской столовой, в марте тысяча девятьсот пятидесятого года, и держал стакан двумя руками, потому что одной бы не удержал.
- Товарищ подполковник, а что он говорил? - не отпустил я.
Ситников поглядел на меня с любопытством.
- Да ничего особенного, - отозвался он. - Говорил, что у них перерасход арматуры на двенадцать процентов и что это от плохих чертежей.
Он усмехнулся.
- Я ему говорю: а вы почему не докладываете? А он отвечает - по-русски, и хорошо отвечает: «Я докладывал четыре раза письменно».
Я поглядел в стакан.
И засмеялся.
Засмеялся так, что Ситников на меня уставился, и мне пришлось соврать, что вспомнил похожий случай в своём управлении.