"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 827
С фотографией.
Она висела там, судя по выгоревшим обоям вокруг, около года.
***
В седьмом часу утра, когда совсем рассвело, я поднялся на третью опору и снял из ниши семь учебных детонаторов.
Потом спустился, доложил Крутову и поехал в Бобруйск спать.
Проспал я четырнадцать часов.
А третьего октября вечером пришла телеграмма от Астахова, и в ней было три слова.
«Поздравляю. Немедленно возвращайтесь. Астахов».
Я прочёл её и сел писать рапорт.
И, дописав до конца, приписал внизу, отдельной строкой, то, что имел право приписать:
«Прошу возбудить ходатайство о возвращении в распоряжение инженерного управления военнопленного Хальма Э. И., убывшего 1.10.48, для участия в опознании задержанного».
***
Первый допрос был четвёртого октября, в Бобруйске, и на нём я присутствовал.
Не как участник - Крутов посадил меня в угол, к стене, без бумаги и без пера, и предупредил заранее: ни слова, ни звука, ни движения.
Тишина ввели в десять утра.
За двое суток он не изменился совершенно: те же телогрейка и кепка, снятые при входе, то же обыкновенное лицо.
Он сел на табурет, положил руки на колени.
И просидел так три часа, отвечая ровно на те вопросы, на которые считал нужным отвечать.
Признал: фамилию, год рождения, службу во взводе разминирования, инсценировку гибели в августе сорок пятого, работу кузнецом по подложным документам.
Признал закладку зарядов - все двадцать два случая, по списку, с датами, без запирательства.
Признал мост.
А на вопрос «зачем» не ответил ни разу.
Крутов заходил с этого вопроса семь раз, и семь раз по-разному: прямо, косвенно, через семью, через войну, через немцев, через Бреслау.
Семь раз Тишин молчал.
Не отмалчивался - именно молчал: слушал вопрос до конца, потом поднимал глаза и ждал следующего.
В час дня Крутов объявил перерыв.
И когда конвой вывел Тишина, повернулся ко мне.
- Пётр Андреевич, ваше впечатление.
- Товарищ подполковник, он не молчит из упрямства, - отозвался я.
- А из чего тогда? - не понял он.
Я подумал, как это сформулировать.
- Он не знает, как ответить, - выговорил я. - Он ответит, если ему дадут правильное слово. Своего у него нет.
Крутов поглядел на меня.
- Это ваш немец вам объяснил?
- Это я сам видел, - ответил я. - Он на каждом «зачем» поднимает глаза и ждёт. Он ждёт, что вы сами скажете, а он кивнёт.
Крутов постучал карандашом по столу.
- И на что же он кивнёт? - уточнил он.
- На что угодно, товарищ подполковник, - признал я. - Скажете «мстил за семью» - кивнёт. Скажете «завербовали немцы» - кивнёт. Ему всё равно, какое объяснение вы запишете.
Я поглядел на пустой табурет.
- И это будет неверно.
Крутов, прочитав эту строку на другой день, поглядел на меня поверх бумаги.
- Пётр Андреевич, вы понимаете, что опознание нам не нужно?
- Понимаю, товарищ подполковник, прекрасно.
- Он и так признал фамилию. Нам его опознавать не по чему и незачем.
- Это я тоже понимаю, товарищ подполковник.
Крутов положил рапорт на стол.
И очень долго на меня глядел.
- Пётр Андреевич, - выговорил он наконец. - Я подпишу.
Он взял перо.
- Я подпишу, и оно уйдёт, и я вам сразу скажу, что из этого выйдет.
Он поставил подпись.
- Ничего не выйдет.
***
Он оказался прав.
Ответ пришёл двадцать второго октября, и в нём было сказано, что военнопленный Хальм Э. И. выбыл из распоряжения управления первого октября сорок восьмого года и что его местонахождение к компетенции инженерного управления Белорусского военного округа не относится.
Я показал эту бумагу Астахову.
Он прочёл и вернул.
- Ковалёв, вы этого и ждали.
- Ждал, товарищ полковник, - признал я.
- Тогда зачем писали?
Я подумал.
И ответил честно.
- Затем, чтобы в бумагах осталось, что я писал.
Астахов поглядел на меня.
И вот тут он сделал то, чего я от него не ждал.
Он открыл сейф, достал оттуда папку и положил передо мной.
- Читайте, раз пришли.
В папке лежала копия представления, отправленного в округ восьмого октября.
«...младший лейтенант Ковалёв П. А. в период с февраля 1947 г. по октябрь 1948 г. обеспечил получение сведений о 117 объектах минирования, из которых обследовано 94, обезврежено 39 тонн взрывчатых веществ. Разработал методику поиска в населённых пунктах (циркуляр ИУ № 118), по которой в 1948 г. обнаружено 217 взрывоопасных предметов.
Ходатайствую о присвоении внеочередного воинского звания "старший лейтенант" и о награждении орденом Красной Звезды».
Я дочитал и положил бумагу на стол.
- Товарищ полковник, я вам должен сказать одну вещь.
- Говорите.
- Методику разработал не я.
Астахов поглядел на меня поверх очков.
- Я знаю, Ковалёв, - устало ответил он. - Я двадцать лет в армии и умею читать бумаги, в том числе те, которые пишете вы.
Он забрал представление.
- И вот что я вам на это скажу. Восемнадцать пунктов написал он. А то, что они пошли в сорок пять групп, а не легли в дело как показания военнопленного, сделали вы.
Он положил папку в сейф.
- Так что звание вы получите за своё.
***
Старшего лейтенанта мне присвоили седьмого декабря сорок восьмого года.
Орден дали в марте сорок девятого, и вручал его в Минске генерал, который про дело не знал ничего и в наградном листе прочёл вслух только то, что там было написано: «за успешное выполнение заданий командования по разминированию освобождённой территории».
Что было правдой.
Всё это, впрочем, было потом.
А в октябре сорок восьмого у меня оставалось два дела, и оба были тяжёлые.
Первое - письмо Панкратову.
Я его писал четыре вечера и трижды рвал.
Потому что в апреле сорок седьмого года я стоял у вагона в Вязьме и обещал старшине найти того, кто ставил заряд в будке под Ковелем, поглядеть ему в глаза и написать, что поглядел.
И я его нашёл в феврале сорок седьмого - за два месяца до того разговора.
И глядел ему в глаза двадцать месяцев подряд, по восемь часов в день.
И не написал ни строчки.
В конце концов я написал так.
«Николай Фёдорович, здравствуйте. Вашу просьбу выполнил. Того, кто ставил под Ковелем, я нашёл и разговаривал с ним двадцать месяцев. Я не писал Вам об этом раньше, потому что не имел права, и теперь не имею, но обещание есть обещание.
Он не такой, как мы с Вами думали. Он инженер. Он отдал сто семнадцать своих объектов, и по семидесяти одному из них мы сняли заряды, и на этих объектах больше никто не погибнет.
Капитану Северцеву это не поможет.
Я его спросил про Ковель. Он вспомнил всё до последней доски и сказал, что рассчитывал на двоих и что расчёт был плохой. Больше он ничего не сказал, и я думаю, что это и есть всё, что он умеет.
Очки Ваши ношу в нагрудном кармане.
Служу. Здоров. Кланяюсь».
Ответ пришёл через три недели, на четвертушке, крупным неровным почерком.
«Пётр, письмо получил. Всё понял. Ты правильно сделал, что не врал.
Про Северцева ты зря себя мучаешь. Он бы тебе то же самое сказал, что и я скажу: раз объекты отданы - значит, не зря.
Приезжай на будущий год. Я теперь при артели уже не сторожем, а завхозом, и комната своя.
Панкратов».
***
Второе дело было хуже.
Двадцать шестого октября я поехал в Гнилицы.
Ехать было не обязательно - по службе там всё было закрыто ещё в октябре сорок седьмого, - но я поехал, потому что Клавдия Петровна Соломина имела право знать.
Знать ей, разумеется, ничего не полагалось.
Я это понимал и придумал так: сказать, что человека, который ходил по деревням и расспрашивал, нашли и что он больше не придёт.
И ровно это я ей и сказал.
Она выслушала.
И спросила одну вещь, к которой я готов не был.