"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 826
Всё правильно.
Всё проверено.
А состав шёл, и мост под ним гудел, и в ровике крутили ручку, и я лежал и понимал, что если я где-нибудь ошибся, то через восемь секунд пятьдесят четыре вагона с хлебом уйдут в Березину вместе с тремя пролётами, и это будет моя работа.
Я никогда в жизни не был так близко к тому, чтобы вскочить и заорать.
Ручка перестала крутиться.
Секунда.
Вторая.
И он нажал кнопку.
Ничего не произошло.
Паровоз девятьсот двенадцатого прошёл вторую опору, третью, четвёртую, и мост гудел, и состав шёл ровно, и первые вагоны уже были на правом берегу.
Я лежал, вжавшись в землю, и меня трясло.
Не от страха - страх кончился секундой раньше.
От того, что у человека сбрасывается разом всё, что он копил восемь недель.
А в ровике стало очень тихо.
Он не выругался.
Он не дёрнулся, не вскочил и не побежал - а я лежал и ждал, что побежит, потому что девяносто человек из ста на его месте побежали бы.
Он сидел.
Я потом считал по часам: он просидел неподвижно две минуты сорок секунд, пока мимо шли пятьдесят четыре вагона.
И только когда прошёл последний, он стал крутить ручку заново.
Крутнул. Нажал.
Ничего.
Он крутнул в третий раз и нажал в третий раз, и это заняло ещё полминуты, и вот тут я услышал, как он сделал первое человеческое движение за всё время: он встал и отряхнул колени.
Потом наклонился и стал отсоединять провод.
Он не бежал.
Он сматывал.
Он стоял в ровике, в четыре сорок три утра второго октября сорок восьмого года, после того как его четырёхлетняя работа не сработала, - и аккуратно сматывал концы провода, чтобы они не окислились.
***
Взяли его в четыре сорок четыре.
Бортко и двое поднялись из ивняка и пошли на него с трёх сторон, и всё это заняло секунд двенадцать.
Он не сопротивлялся.
Он вообще не сделал ни одного движения: услышал, повернул голову, увидел, что идут, - и опустил руки.
Единственное, что он успел, - поставил ящик машинки на брезент.
Не бросил. Поставил.
Его вывели из ровика и поставили на колени, и обыскали, и в карманах у него нашли: складной нож, кусок проволоки, три гвоздя, огрызок карандаша, ломоть хлеба в тряпице и справку из сельсовета села Дубровка о том, что гражданин Тищенко С. И. работает кузнецом с мая тысяча девятьсот сорок шестого года.
Оружия при нём не было.
Никакого.
Крутов подошёл через четыре минуты, с правого берега, пешком по мосту.
Он встал перед ним и минуты полторы молча его разглядывал, и я в это время стоял в стороне, в шести шагах, и тоже глядел.
Лицо было обыкновенное.
Хальм сказал правду: такое лицо видишь сто раз и не помнишь. Ни одной приметы. Ни шрама, ни родинки, ни особенного носа.
Лет сорок. Может, чуть больше.
Руки - вот руки были не обыкновенные.
Широкие кисти, толстые пальцы, и поперёк обеих ладоней, под пальцами, шли мозоли - старые, роговые, какие бывают от кувалды за двадцать лет.
И шрамы.
Четыре или пять на правой, два на левой, все тонкие и все поперёк - от жести.
- Тищенко Семён Игнатьевич? - уточнил Крутов.
Он не ответил.
- Или всё-таки Тишин Семён Игнатьевич, тысяча девятьсот восьмого года рождения, уроженец города Клинцы Брянской области?
И вот тут он поднял голову.
И поглядел на Крутова, и я увидел, как у него дрогнули веки.
- Тишин моя фамилия, - выговорил он.
Голос был негромкий, чуть хрипловатый, обыкновенный.
Крутов кивнул.
- Тишин Семён Игнатьевич, вы задержаны за совершение диверсионного акта на железнодорожном мосту через реку Березина.
Он молчал.
- Заряд в третьей опоре был изъят в марте сего года, - договорил Крутов. - На его месте находится инертное вещество. Детонаторы, которые вы установили двадцать пятого сентября, учебные.
Тишин поглядел на мост.
И вот тогда он сказал первое, что сказал по своей воле.
- Значит, кирпич всё-таки вы перекладывали.
Крутов не ответил.
Тишин поглядел на нас - на всех девятерых по очереди, медленно, - и остановился.
Не на мне.
Он остановился на Бортко, который был самый высокий и самый заметный.
- Который тут будет Ковалёв? - спросил он.
Я стоял в шести шагах и молчал.
И это было тяжелее всего, что я делал за эту операцию, - тяжелее двадцати двух ночей в нише, тяжелее часа у трубы, тяжелее двадцати восьми минут в ивняке.
Потому что мне надо было ответить.
Не из тщеславия и не из злости, а потому, что человек спросил, и человек имел право знать, с кем он два года разговаривал через бумаги и через углём написанные строки.
Я вспомнил Хальма.
«Если он увидит, что вы его понимаете, он будет говорить с вами и не будет говорить со следствием».
И промолчал.
Крутов выждал секунды три.
И выговорил ровно:
- Здесь нет никакого Ковалёва.
***
Тишина увели в пять ноль две.
Вели его через ивняк к дороге, где стояли машины, и я стоял в ровике и глядел вслед, пока его не посадили.
Потом сел на доску, на которой он просидел двадцать восемь минут, и посидел на ней сам минут пять.
Брезент был подстелен аккуратно, в два слоя, чтобы не сыро.
Ящик машинки стоял ровно.
Смотанные концы провода лежали рядом, кольцами, и верхнее кольцо лежало ровно.
Он и в этот раз всё сделал как следует.
Обыск в Дубровке начали в восемь утра.
Я приехал туда к десяти, когда всё уже шло полным ходом, и застал картину, которую потом вспоминал чаще, чем хотелось бы.
У кузницы стояла деревня.
Дворов сорок, и от каждого по человеку, а то и по два: бабы, старики, подростки. Стояли молча, за верёвкой, которую натянули оперативники, и глядели.
Я подошёл к верёвке.
И ко мне сразу повернулась женщина лет шестидесяти, в платке, с больными ногами.
- Товарищ военный, за что Семёна взяли?
- Гражданка, я не имею права отвечать, - спокойно ответил я.
- А я имею право спросить, - не согласилась она. - Он мне дрова колол третьего дня. Он у нас восьмой год.
- Не восьмой, - поправил кто-то из толпы. - С сорок шестого.
- Всё равно, - отрезала старуха. - Он у нас тут за всё. Он мне ведро запаял, он Нюрке косу отбил, он в школу печку переложил.
Она поглядела на меня.
- Он у нас лучше всех.
Я стоял у верёвки и молчал.
Потому что сказать было нечего, и потому что всё, что она говорила, было правдой.
Обыск дал следующее.
В кузнице - инструмент, обыкновенный кузнечный инструмент, и среди него ножницы по металлу, кусачки и плоскогубцы со следами того же профиля загиба, что на планках.
В сарае - двенадцать заготовок нажимных планок из кровельного железа, нарезанных и загнутых, лежавших в жестянке из-под гвоздей.
Под верстаком - коробка с сорока восемью строительными гвоздями сто миллиметров, отобранными по длине с точностью до полумиллиметра.
В избе, под половицей, - тетрадь.
Вторая.
Такая же общая тетрадь в девяносто шесть листов, как та, что три года хранил у себя Ходько, и я её открыл прямо там, на месте, и пролистал до конца.
Она была заполнена на две трети.
Тот же почерк, те же графы, тот же порядок.
И записи с сентября сорок пятого года по двадцать восьмое сентября сорок восьмого.
Последняя запись была сделана карандашом, за три дня до взятия, и выглядела так.
«Мост. Детонаторы поставлены 25.9, линия проверена, сопротивление в норме. Кладку кто-то трогал, шов густой, раствор новый. Проверил ящики - все восемь целы, вес обычный, счёт сходится. Думаю, лазили ремонтные».
А ниже, отдельной строкой, было приписано:
«Ждать состава с хлебом. Идут с 20.8».
Я закрыл тетрадь и отдал её Крутову.
В избе, кроме тетради, нашли ещё одну вещь, которую я запомнил лучше всего остального.
На стене, у окна, висела рамка.
В рамке под стеклом - вырезка из газеты «Гудок» за сорок седьмой год: заметка об открытии движения по восстановленному мосту через Березину.