"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 825
Вернее, знал.
Я знал это двадцать седьмого, когда он говорил мне про подмастерье, и он знал тоже, и оба мы сделали вид, что это обыкновенный рабочий разговор.
Так у нас с ним было заведено с первого дня.
***
Первого октября вечером Крутов приехал в будку.
Сел напротив меня и поставил на стол папку, которую я знал - тонкую, ту самую, с сотым девятым листом.
- Пётр Андреевич, я вам должен кое-что отдать.
- Сегодня?
- Сегодня, - подтвердил он. - Потому что завтра мы его берём, и после этого я вам её уже не отдам, и вы поймёте почему.
Он развязал тесёмки.
- Ваша опись. Сто девятый лист.
Я поглядел на неё.
И, честно говоря, ничего не почувствовал.
Три года я её ждал. Три года она лежала у него в сейфе и означала, что я на крючке.
А сейчас она лежала на столе в будке путевого обходчика, и мне было всё равно.
- Товарищ подполковник, мне она не нужна.
- Я знаю, - не согласился он. - Поэтому и отдаю.
Он подвинул папку ко мне.
- Пётр Андреевич, я вам скажу прямо: эта бумага три года была моим единственным способом вас держать. И я вас ею держал, и не стыжусь, потому что иначе вас бы держал кто-нибудь другой и хуже.
Он застегнул шинель.
- А завтра всё кончится, и я не хочу, чтобы между нами это оставалось.
Он встал.
- Считайте, что проверка закрыта окончательно.
И уже у двери, не оборачиваясь, добавил то, что я потом вспоминал не раз.
- И вот ещё что. Ваш немец вчера вечером, перед отправкой, просил передать вам одну фразу. Я её записал, потому что она без смысла и я побоялся переврать.
Он достал бумажку.
- «Скажите товарищу Ковалёву, что шов должен быть тощий».
Он положил бумажку на стол.
- Я не понимаю, что это значит. Но я думаю, что вы понимаете.
Я это понимал прекрасно.
Тощий шов - это раствор с пониженным содержанием вяжущего вещества. Он ложится суше, схватывается медленнее и по цвету ближе к старой кладке.
Гауптман Хальм, которого первого октября сорок восьмого года в шесть двадцать утра вывезли из лагеря номер сто шестьдесят восемь по назначению, за одиннадцать часов до отправки нашёл способ передать мне поправку к кладке, которую я делал в январе на опоре бобруйского моста.
Он не мог и не стал говорить мне «прощайте».
Он не мог мне сказать ничего личного - он вообще за двадцать месяцев не сказал мне ни одного личного слова.
Он передал мне техническое замечание.
Другого языка у нас с ним не было ни одного дня, и, если говорить честно, другого нам обоим и не требовалось.
Я сидел в будке путевого обходчика, при керосиновой лампе, второго часа ночи второго октября сорок восьмого года, и держал в руках две бумажки.
На одной была моя опись, из-за которой меня двадцать один месяц проверяли.
На другой - восемь слов про раствор, записанных рукой подполковника государственной безопасности.
И вот вторая была для меня дороже, и я это понимал совершенно ясно, и мне от этого было так, что я вышел на насыпь и простоял там до трёх.
А в три двадцать две, когда я вернулся в будку, Пилипенко, сидевший у трубы, сказал, не отрываясь от окуляров:
- Товарищ военный, а ну-ка гляньте сюда. У блиндажа бузина ходит не по ветру.
Глава 16
В три двадцать две ночи второго октября сорок восьмого года я сел к стереотрубе и поглядел на блиндаж.
Бузина стояла неподвижно.
Ветра не было вовсе - за всю ночь ни одного порыва, вода в Березине стояла зеркалом, и по ней от бакена шла одна прямая дорожка света.
- Тарас Иванович, вы в этом уверены? - уточнил я.
- Уверен, товарищ военный, - отозвался Пилипенко от печки. - Она дважды качнулась. Сперва вершина, потом низ.
- А могло это быть зверьё? - не отступил я.
- Могло, - согласился он. - Только зверьё бузину снизу трясёт, а тут сперва вершина пошла.
Я дал сигнал.
Через минуту на левом берегу знал секрет, ещё через две - оперативная группа в Бобруйске, и в три тридцать одну Крутов был на телефоне.
- Пётр Андреевич, точно?
- Не точно, товарищ подполковник, - признал я. - Наблюдатель видел движение, я не видел.
- Что предлагаете делать? - потребовал он.
Я поглядел в трубу.
Три тридцать две. До состава девятьсот двенадцать - час восемь минут.
- Предлагаю выдвигаться, - отозвался я. - Если он там, он пойдёт к ровику через сорок минут. Если нет - мы сидим в кустах и мёрзнем, и ничего не теряем.
Крутов не думал ни секунды.
- Тогда выдвигаемся немедленно.
***
В три пятьдесят четыре я лежал в ивняке на левом берегу Березины, в сорока двух метрах от ровика.
Лежал я не по плану.
По плану я должен был оставаться при трубе, потому что сапёру в группе захвата делать нечего, и Крутов мне это сказал прямо и дважды.
А я приехал.
Приехал я по одной причине: если он всё-таки успел что-нибудь заменить в нише или в машинке, разбираться с этим будет некому.
Это была правда.
Но не вся, и я это про себя знал.
Земля была холодная, ночь сырая, и по ивняку с реки натягивало туманом.
Слева от меня, в двенадцати метрах, лежал старший лейтенант Бортко из группы Крутова. Справа, дальше, ещё двое. Всего на левом берегу нас было девять, и все девять лежали неподвижно с трёх пятидесяти.
В четыре ноль семь он пришёл.
Я услышал его раньше, чем увидел, и услышал не шаги, а другое: короткий звук, с каким задевает металл о дерево.
Он нёс ящик машинки на ремне, и ящик стукнулся углом о ствол.
Потом я его увидел.
Он прошёл в шестнадцати метрах от меня - тёмная фигура, невысокая, - и шёл он не крадучись.
Он шёл, как ходит человек по своему двору.
Спокойно, ровно, ставя ногу с пятки, не глядя под ноги и не оглядываясь, - так ходит тот, кто эту тропу знает восемь лет и ходил по ней сто раз.
Я лежал в ивняке и глядел, как он идёт.
Ему было сорок лет.
Он был среднего роста, в телогрейке и в кепке, и через плечо у него был ремень, и в левой руке он нёс что-то небольшое - потом оказалось, кусок брезента, чтобы подстелить.
Он дошёл до ровика и спустился в него.
И сел.
Я слышал, как он возится: поставил ящик, расстелил брезент, сел на доску. Достал концы провода из-под кирпича. Присоединил.
Всё это заняло четыре минуты.
А потом стало тихо.
И вот эти двадцать восемь минут, с четырёх двенадцати до четырёх сорока, я не забуду никогда.
Он сидел в ровике, в двухстах десяти метрах от моста, и ждал состава.
Я лежал в сорока двух метрах от него и тоже ждал.
Между нами было сорок два метра сырой земли, ивняк и туман, и я слышал, как он изредка шевелится - поправляет ремень, потирает руки, - и ни разу за двадцать восемь минут он не закурил, не кашлянул и не сказал ни слова.
Он умел ждать.
Я за две жизни видел, наверное, тысячу человек, умеющих ждать в засаде.
Так ждали трое или четверо.
В четыре тридцать восемь я услышал состав.
Сперва не звук - дрожь: рельсы на подходе к мосту начинают гудеть за полторы минуты до поезда, и эта дрожь идёт по земле, и её слышишь скулой, прижатой к грунту.
Девятьсот двенадцатый.
Хлебный маршрут, пятьдесят четыре вагона, паровоз серии «Эу», вес брутто около трёх тысяч тонн.
Тот самый.
В ровике зашевелились.
Я услышал, как он встал на колени - доска скрипнула, - и как щёлкнул замок ящика.
Подрывная машинка немецкого образца работает так: сперва крутится ручка, накачивая конденсатор, потом нажимается кнопка.
Крутить надо секунд десять.
Он начал крутить в четыре тридцать девять, когда паровоз вышел на первый пролёт.
Я лежал в ивняке, слушал этот звук - тихий, ровный, механический - и очень отчётливо думал одну простую вещь.
Я думал: а вдруг мы что-нибудь не так сделали.
Двадцать две ночи. Двести килограммов мела. Семь учебных детонаторов, проверенных мною лично двадцать шестого сентября.