"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 824
Провод был присоединён - аккуратно, скрутка на скрутку, изолента в два слоя.
Штабель стоял как стоял, под тем же толем, на той же газете от шестнадцатого июня сорок шестого года.
А на своде, рядом со старым расчётом в восемь строк, углём была написана новая строка.
Свежая.
Я лежал на спине в норе метр на полтора и светил на неё фонарём, и читал, и перечитывал, и никак не мог перестать.
Строка была короткая и по-русски.
«ТОВАРИЩ КОВАЛЁВ, КИРПИЧ КЛАДЁТЕ НЕ ТАК. ШОВ ГУСТОЙ».
Я пролежал под этой строкой минут десять.
Потом переписал её в книжку - по буквам, с наклоном, с нажимом, - вылез, заложил кирпич и спустился.
И на настиле меня уже ждал Крутов.
Он приехал из Бобруйска в половине седьмого, в гражданском, и стоял у перил, и по нему было видно, что он не спал.
- Пётр Андреевич, что там?
Я подал ему книжку.
Он прочёл.
И прочёл ещё раз.
И поглядел на меня, и я в первый раз за три года увидел на лице подполковника Крутова растерянность.
- Как он узнал фамилию?
- Товарищ подполковник, фамилия у меня стоит под циркуляром, - отозвался я. - «Составил младший лейтенант Ковалёв». Циркуляр ушёл в сорок пять групп.
Крутов вернул книжку.
- Значит, он читал циркуляр целиком, включая подпись.
- Значит, читал целиком, - подтвердил я.
Мы стояли на мосту, и под нами шла Березина, и с востока начинало светать.
- Пётр Андреевич, а вторая часть?
- Вторая часть хуже, товарищ подполковник, - признал я.
Я поглядел на третью опору.
- Он влез в нишу и увидел, что кирпич переложен. Не в июне сорок шестого, а после. И не им.
Крутов молчал.
- И он всё равно поставил детонаторы, - договорил я. - Он понял, что тут кто-то был, и всё равно поставил.
- Почему он не ушёл? - не понял Крутов.
Вот этот вопрос я себе задавал двадцать минут, лёжа под сводом.
И ответ у меня был.
- Потому что он проверил ящики и нашёл их в порядке, - выговорил я. - Вес, счёт, бумага, гнёзда. Он проверил то, что умеет проверять, и решил, что лазили рабочие или мальчишки.
Я поглядел на Крутова.
- И потому что он не мог уйти. Товарищ подполковник, он на этот мост работает четыре года. Человек, который четыре года идёт к одному объекту, не разворачивается за две недели до срока.
Крутов кивнул.
- А что насчёт шва? - не отпустил он.
- А шов - это он мне лично, - признал я. - Это не осторожность. Это разговор.
Он поглядел на меня.
- И что вы будете делать с этим разговором?
Я поглядел на светлеющую воду.
- Я его не поддержу, товарищ подполковник, - ответил я.
***
К Хальму я поехал двадцать седьмого сентября.
У него оставалось четыре дня, и он это знал, и таблица его была закончена и сдана, и работы у него больше не было.
Он сидел за пустым столом.
Я в первый раз за год и восемь месяцев увидел этот стол пустым, и от этого мне стало не по себе сильнее, чем от чего бы то ни было за всю операцию.
- Товарищ младший лейтенант, вы с чем-то приехали.
- Приехал.
Я положил перед ним книжку, открытую на странице с переписанной строкой.
Хальм прочёл.
И положил ладонь на книжку, и посидел так, глядя перед собой, секунд двадцать.
- Он влез, - выговорил он.
- Влез двадцать пятого, ночью. Вставил детонаторы и присоединил линию.
- И написал вам это.
- И написал мне это.
Хальм снял очки.
- Товарищ младший лейтенант, теперь слушайте меня внимательно, потому что у меня осталось мало дней и я хочу отдать вам всё, что имею.
Он положил очки на стол.
- Он написал вам не про кирпич.
- Я понимаю.
- Ничего вы не понимаете, - не принял он возражения, и это было так похоже на Астахова, что я чуть не рассмеялся в самый неподходящий момент. - Вы понимаете половину. Он написал вам, что знает, что вы там были.
Он подался вперёд.
- А вторую половину вы не поняли. Он написал вам, что не уходит.
Хальм положил обе ладони на стол.
- Товарищ младший лейтенант, это приглашение.
Я поглядел на него.
- Куда приглашение?
- К работе, - отозвался он. - Он всю жизнь работал один. У него не было ни одного человека, который понимал бы, что он делает.
Он поглядел на меня поверх пустого стола.
- А теперь есть. Вы.
Он помолчал.
- Он вам оставил замечание по кладке. Так пишут не врагу. Так пишут подмастерью.
Я сидел и молчал.
Потому что он был прав, и я это понял ещё вчера на мосту, и именно поэтому сказал Крутову, что разговор не поддержу.
- Хальм, а что мне с этим делать?
Он надел очки.
- Ничего, - отозвался он. - Вы его возьмёте, и это правильно. Но я вас прошу об одном, и это моя последняя просьба к вам.
- Говорите вашу последнюю просьбу.
Хальм поглядел на меня.
- Когда вы его возьмёте, не показывайте ему, что вы его поняли.
Он положил руки на колени.
- Если он увидит, что вы его понимаете, он будет говорить с вами и не будет говорить со следствием. И вы получите собеседника, а они не получат ничего.
Он помолчал.
- Я это знаю, потому что со мной было ровно так же.
Я поглядел на него.
- Хальм, вы хотите сказать, что вы полтора года говорили со мной, а не со следствием?
- Я хочу сказать, что я полтора года отдавал объекты вам лично, - поправил он. - И если бы вместо вас сидел человек, который меня не понимает, я отдал бы столько же, но вдвое дольше.
Он поглядел в окно.
- И тридцать или сорок из них я отдал бы уже после того, как на них кто-нибудь погиб бы.
***
Двадцать девятого сентября Крутов собрал нас в Бобруйске, в помещении городского отдела, и объявил решение.
Нас было девять человек, и восемь из них были не сапёры.
- Товарищи, слушайте задачу, - начал он. - Тридцатого и первого мы держим все три точки. Второго октября, если он не появится, берём в Дубровке.
Он развернул схему.
- Теперь по мосту. Хлебные маршруты идут ночью, с часу до четырёх. Самый тяжёлый - номер девятьсот двенадцать, проходит в два сорок.
Он поглядел на нас.
- Если он придёт, он придёт под этот состав.
Жук поднял руку.
- Товарищ подполковник, разрешите вопрос.
- Задавайте.
- А если он придёт к ровику, сядет и будет ждать? Мы его берём сразу или даём крутнуть?
В комнате стало тихо.
Крутов поглядел на меня.
И я понял, что этот ответ должен дать я, потому что он касается техники.
- Товарищ капитан, берём после, - отозвался я.
Жук повернулся ко мне.
- После чего?
- После того, как он замкнёт цепь.
Кто-то из людей Крутова шевельнулся.
- Товарищ младший лейтенант, а вы за это ручаетесь? - уточнил он.
Я поглядел на него.
- Ручаюсь, - подтвердил я. - В нише двести килограммов мела. Детонаторы учебные, я их лично проверял двадцать шестого числа. Цепь может быть замкнута сколько угодно раз.
Крутов сложил схему.
- И вот почему берём после, товарищи, - договорил он. - Потому что человек, взятый до, - это человек, сидевший в кустах. А человек, взятый после, - это человек, произведший подрыв.
Он поглядел на нас.
- Разница между этими двумя - двадцать лет.
***
Тридцатого сентября он не пришёл.
Я отсидел у трубы двенадцать часов из двадцати четырёх и не увидел ничего, кроме того, что видел все семь недель: кусты, вода, мост, составы.
Ночью прошло тридцать два поезда.
Первого октября утром из Минска пришла телеграмма.
«Хальм Э. И. убыл из расположения 1.10.48 в 6.20. Направлен по назначению».
Я прочёл её в будке Пилипенко, стоя, и сложил вчетверо, и убрал в нагрудный карман, к очкам капитана Северцева.
И вышел на насыпь, и постоял там минут пять.
Ни попрощаться, ни сказать что-нибудь мне не дали - это, разумеется, было не в чьей-то злой воле, а просто потому, что двадцать седьмого сентября я видел его в последний раз и об этом не знал.