"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 823
Я отложил ложку.
- Товарищ подполковник, вы же сами... - начал было я.
- Я сам, - не принял он возражения. - Я сам говорил, что тогда у нас будет только подлог документов. Я от этого не отказываюсь.
Он снял фуражку и положил на стол.
- Но у нас есть третье соображение, о котором я до сих пор не говорил вслух.
- Какое соображение? - не понял я.
Крутов поглядел в окно, на мост.
- Первого октября ваш немец уезжает, - выговорил он. - И у нас больше не будет человека, который его узнает.
***
Двадцать пятого сентября, в ночь на субботу, он пришёл.
Была моя смена у трубы, с двадцати четырёх до четырёх.
Ночь стояла тёмная, безлунная, с низкой облачностью. Температура около семи градусов. Ветра почти не было, и вода в Березине стояла как чёрное стекло.
В час двенадцать я взял правее по левому берегу и увидел движение у блиндажа.
Не человека - движение.
Куст бузины, стоявший у входа в блиндаж, качнулся против того порядка, в каком качались остальные.
Я досчитал до двадцати.
Он качнулся ещё раз.
Я дал сигнал Пилипенко, и Пилипенко пошёл к телефону, и через минуту на левом берегу уже знали, а ещё через три - знал Крутов в Бобруйске.
А я сидел у трубы и глядел.
И через семь минут увидел, как от блиндажа отделилась фигура и пошла вдоль берега.
Вниз по течению. К мосту.
Не к ровику.
Человек нёс что-то в правой руке - небольшое, судя по тому, как он держал руку, - и шёл он медленно, часто останавливаясь, и останавливался не так, как останавливается человек, который боится.
Он останавливался, как останавливается человек, который слушает.
Я вёл его трубой двадцать две минуты.
За двадцать две минуты он прошёл четыреста метров и вышел к береговой опоре моста.
И начал подниматься.
По той самой железной лестнице, приваренной к ферме в сорок четвёртом году при восстановлении.
И вот тут у меня в будке путевого обходчика, в час сорок одну минуту ночи двадцать пятого сентября сорок восьмого года, начался самый тяжёлый час за обе мои жизни.
Потому что мне надо было решать.
Взять его на мосту - значит взять на высоте семи метров, на железе, ночью, с человеком, который знает мост лучше нас всех.
Он либо сорвётся сам, либо уйдёт в воду, либо придётся стрелять.
И тогда у нас будет труп, и не будет ни показаний, ни программы, ни ответа на вопрос, кто ему давал списки.
Пропустить его - значит дать ему вставить детонаторы.
Учебные, с высверленным составом. Совершенно безопасные.
Но это я знал, а он - нет, и если он потом, в октябре, сядет в ровик и крутнёт ручку, а ничего не случится, - он разберётся и уйдёт навсегда.
Значит, надо, чтобы он крутнул ручку не в октябре.
Я снял трубку.
- Пилипенко, дайте мне Бобруйск, - распорядился я.
Крутова я поймал через четыре минуты.
Доложил в шесть фраз.
И сказал то, ради чего звонил.
- Товарищ подполковник, предлагаю пропустить, - доложил я.
Крутов молчал секунды три.
- Обоснуйте мне это.
- Первое: детонаторы у него учебные, риска нет, - начал я. - Второе: на мосту он неберущийся. Третье, и главное: после установки детонаторов он будет считать заряд готовым.
Я поглядел в трубу.
Фигура была на середине лестницы.
- И тогда он придёт к ровику, - договорил я. - Сам. И скоро, потому что сейчас идёт хлеб и составы самые тяжёлые за год.
Крутов молчал долго.
Секунд пятнадцать.
- Пётр Андреевич, а если он там наверху заметит подмену?
Я поглядел на опору.
- Не заметит, товарищ подполковник. Он полезет за детонаторами в верхний ящик, а верхний ящик он вскрывал в июне сорок шестого и с тех пор считает проверенным.
Ещё пауза.
- Хорошо, - выговорил Крутов. - Пропускаем. Под вашу ответственность и под мою.
Он пришёл на подферменную площадку в час пятьдесят восемь.
Я вёл его трубой всё время, и мне это далось тяжело, потому что труба брала на предельном увеличении и на таком расстоянии дрожала от любого касания.
Он лёг на площадку.
Свесил голову.
И стал снимать кирпич.
Я видел это в трубу с трёхсот метров, ночью, в темноте, без единого огня - видел только силуэт на фоне воды, - и всё-таки видел.
Он снял семь кирпичей за одиннадцать минут.
Я снимал их за четырнадцать.
Потом он влез.
И пропал.
Я сидел у трубы и глядел на чёрный прямоугольник проёма, и рядом сидел Пилипенко, шестидесяти двух лет, и молчал, и я был ему за это молчание благодарен всю оставшуюся жизнь.
Внутри он пробыл двадцать шесть минут.
За двадцать шесть минут человек может сделать в этой нише многое.
Вставить семь детонаторов - это десять минут. Присоединить провод - три. Проверить линию - две.
Остальные одиннадцать минут он там что-то делал, и я до сих пор не знаю что, и это одно из двух мест в моей жизни, где мне не хватает сведений.
Вылез он в два двадцать четыре.
Заложил кирпич - за девять минут, быстрее, чем снимал, - и стал спускаться.
Внизу он не пошёл к ровику.
Он пошёл обратно, вверх по берегу, к блиндажу, и я вёл его трубой все четыреста метров, и у блиндажа он пробыл четыре минуты.
А потом вышел и пошёл прочь от реки.
Через ивняк, к дороге, тем самым путём, которого не было на карте, потому что тропы там нет.
В три ноль две он вышел из поля зрения трубы.
За ним, в ста сорока метрах, шли двое из секрета.
Вели они его семь километров, до самого рассвета, и довели до окраины села Дубровка, и там он вошёл во двор, и дальше вести было нельзя, потому что светало.
Двор был при кузнице.
В Дубровку наблюдение поставили в то же утро.
Кривец, оказывается, был не отдельным хутором, а частью Дубровки - тот самый случай, когда на карте тридцать девятого года стоит одно название, а в сорок восьмом люди живут под другим.
Кузница стояла на отшибе, за околицей, у ручья.
При ней - изба в две комнаты, крытая дранкой, огород соток на пятнадцать и сарай.
Люди Крутова наблюдали за ней четверо суток, с двадцать пятого по двадцать девятое сентября, из-за ручья, с расстояния в шестьсот метров, и вот что они записали.
Встаёт в пять.
В половине шестого открывает кузницу, разводит горн.
Работает до двенадцати. С двенадцати до часу ест - ест на крыльце, если тепло.
С часу до шести работает опять.
К нему приходят: за сутки от четырёх до одиннадцати человек, с подковами, с ободьями, с плугами, с ведрами, с чем угодно.
Берёт мало и часто не берёт вовсе.
Вечером сидит на крыльце.
Двадцать седьмого сентября к нему привели ребёнка - мальчика лет семи, с рассечённой рукой, - и он его перевязал и просидел с ним на крыльце полтора часа, и мальчик потом ушёл сам.
Двадцать восьмого он колол дрова соседке, вдове Марченко, семьдесят один год.
В отчёте наблюдателя это было записано так: «объект в течение 40 мин. производил колку дров у соседнего домовладения, после чего сложил поленницу».
Я читал этот отчёт в будке Пилипенко, при керосиновой лампе, и у меня было такое чувство, будто мне дали читать чужое письмо.
А потом я дочитал до последнего абзаца.
«29.9. В 21.40 объект вышел из дома с фонарём, прошёл к сараю, находился там 25 мин. Через щель в стене наблюдалась работа с металлом (постукивание, характерное для правки листа). В 22.05 вернулся в дом».
Правка листа.
Двадцать девятого сентября сорок восьмого года, в девять сорок вечера, за два дня до того, как гауптмана Хальма должны были увезти из Минской области, кузнец Тищенко С. И. правил в сарае кровельное железо.
***
В шесть утра я поднялся на опору сам.
Один - Крутов запретил брать кого-либо, - и снял семь кирпичей, и влез в нишу, которую знал наизусть.
И вот что я там увидел.
Семь детонаторов стояли в гнёздах. Наши, учебные, из жестяной коробки в блиндаже.