"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 822
Хальм поглядел мимо меня, в окно, на дорожку с акацией.
- Потому что я полтора года читаю его работу, - выговорил он. - Я видел двадцать два случая в одной таблице. Я знаю, как он думает, где он останавливается, чего он боится и чего не боится.
Он поглядел на меня.
- Лицо я помню плохо. Но я его узнаю по тому, как он встанет.
***
Двадцать второго августа таблицу отвезли Крутову.
Двадцать пятого он приехал в лагерь сам - в первый и единственный раз за всё дело - и сорок минут разговаривал с Хальмом при мне, на русском языке, без всякого переводчика.
Спросил он три вещи.
Узнает ли он его. Согласен ли присутствовать при опознании. И понимает ли, что после опознания его увезут.
Хальм ответил на все три одинаково коротко.
Узнаю его. Согласен присутствовать. Понимаю совершенно точно.
А когда Крутов ушёл, он снял очки, положил их на таблицу и выговорил то, из-за чего я потом всю дорогу до Минска вёл машину на второй скорости и дважды чуть не съехал в кювет.
- Товарищ младший лейтенант, я вам должен сообщить последнее, - начал он. - Я вам его не говорил, потому что оно не относилось к объектам.
Он поглядел на меня.
- Он был не немец и не ваш. Он был из тех людей, которые в сорок первом году просто остались на месте, когда все двинулись.
Он надел очки.
- И когда вы его возьмёте, вы не спрашивайте его, зачем он это делал. Он вам ответит, и ответ будет простой, и вы ему поверите.
Он придвинул к себе таблицу.
- А ответ этот будет неверный.
Глава 15
Наблюдение поставили девятого августа сорок восьмого года.
Задача была такая: контролировать три точки - ровик с концами провода, блиндаж с машинкой и детонаторами, и подходы к опоре с моста, - и при этом не обозначить себя ничем.
Ни одним человеком в форме. Ни одной новой тропой. Ни одного окурка на левом берегу.
Крутов дал шестнадцать человек.
Астахов - четверых сапёров, включая меня, Жука и Гриневича.
Двадцать человек на три точки - это по нормам смехотворно мало, и Крутов в первый же день собрал нас всех и сказал прямо:
- Товарищи, нас двадцать. Их должно быть шестьдесят. Значит, будем работать не числом.
План вышел такой.
Основное наблюдение - с правого берега, из будки путевого обходчика, которая стояла в трёхстах метрах от моста и из окна которой левый берег был виден весь.
Там поставили стереотрубу.
Обходчик, Пилипенко Тарас Иванович, шестидесяти двух лет, был посвящён - деваться было некуда, будка была его, - и оказался одним из лучших наблюдателей, каких я видел: он тридцать лет глядел на этот участок и знал, какой куст где стоит.
Второе - секрет на левом берегу.
Двое, в ивняке, в шестидесяти метрах от ровика, в яме, отрытой в первую же ночь и замаскированной дёрном. Смена раз в двое суток, ночью, на лодке, сверху по течению.
Третье - мост.
На мосту круглосуточно находился человек, но не наш: там и так стоял пост охраны железнодорожных сооружений, который стоял с сорок пятого года и никого не удивлял.
Нам оставалось только договориться с его начальником, что при появлении постороннего часовой не окликает и не стреляет, а даёт сигнал.
Договаривался Крутов лично и, судя по всему, тяжело.
Я жил эти семь недель в будке Пилипенко.
Спал на полу, на тулупе, ел то же, что обходчик, и по два раза в сутки, днём и ночью, сидел у стереотрубы по четыре часа.
Четыре часа глядеть в стереотрубу на кусты - это работа, про которую никто не пишет.
К третьему дню у тебя болят глаза. К седьмому ты начинаешь видеть движение там, где его нет. К двенадцатому ты научаешься различать, какой куст шевелится от ветра, а какой - от того, что через него прошли.
С Пилипенко мы за эти семь недель сошлись коротко.
Тарас Иванович был путевым обходчиком с девятьсот двенадцатого года, то есть с того самого года, когда этот мост строили, и он его помнил новым.
- Тарас Иванович, вы что же, и постройку застали? - не поверил я.
- Мальчонкой бегал, - отозвался он. - Мне десять годов было, я им воду носил.
Он поставил чайник на печку.
- Тут, товарищ военный, пятьсот человек работало. Кессонщики были итальянцы, а каменщики наши, смоленские.
Он поглядел в окно.
- Их тут четверо в кессоне осталось.
На третью неделю он стал спрашивать.
- Товарищ военный, а вы кого ждёте-то?
- Тарас Иванович, вам этого знать не положено, - не согласился я.
- Мне много чего не положено, - не согласился он. - А только я тридцать шесть лет на этом мосту и вижу, что вы его не от воров стережёте.
Он налил мне кипятку.
- Вы его от человека стережёте.
Я поглядел на него.
И решил сказать столько, сколько можно.
- От человека, Тарас Иванович, - признал я.
- Он мост хочет уронить?
- Хочет, и давно хочет.
Пилипенко поставил кружку и перекрестился - не быстро, как крестятся по привычке, а медленно, на все четыре точки.
- Ну, тогда вы правильно сидите, - подытожил он. - Вы сидите, а я глядеть буду. У меня глаз тридцать шесть лет наглядан.
И он глядел.
Я потом считал: из девяти тревог за семь недель шесть обнаружил Пилипенко, а не мы.
***
Тревог за семь недель было девять.
Четырнадцатого августа - рыбак, местный, с удочками, прошёл берегом и сел в сорока метрах от ровика.
Просидел четыре часа, поймал двух подлещиков и ушёл.
Двадцать первого - мальчишки, трое, лазили по блиндажу. Это было хуже всего: они провозились там час, и я лежал у трубы и считал, сколько секунд мне понадобится, чтобы добежать по мосту на левый берег, если они найдут машинку.
Не нашли.
Накат в блиндаже обвалился, и брезентовый свёрток лежал под бревном, и мальчишкам было не до него: они играли в войну.
Двадцать девятого августа - женщина с корзиной, за грибами.
Четвёртого сентября - двое военных, и вот тут у меня на минуту остановилось сердце, потому что они шли прямо к ровику.
Оказалось - геодезисты из дорожного управления, замеряли профиль берега после паводка.
Их появление, кстати, было моей виной: я в марте сам выправил заявку на послепаводковое обследование, и она сработала через полгода, как и положено любой бумаге в нашем ведомстве.
***
Хлеб пошёл с двадцатого августа.
Это было видно из будки Пилипенко невооружённым глазом: если в июле через мост шло восемнадцать-двадцать составов в сутки, то с двадцатого августа стало двадцать восемь, а в сентябре - до тридцати четырёх.
Гружёные шли на север, порожняк - обратно.
Самые тяжёлые составы - хлебные маршруты - проходили ночью, между часом и четырьмя, потому что днём дорога была занята пассажирским движением.
Я сидел у трубы и считал их.
И каждую ночь думал одну и ту же мысль: если бы мы не влезли в эту нишу, вот этот состав, который сейчас идёт, был бы двести восьмым по счёту с того дня, как он вставил бы детонаторы.
Или сто девятым.
Или третьим.
К середине сентября у нас начало сдавать.
Не у меня - у всех сразу, и это нормальная вещь, которую я знал по фронту: люди держат напряжение три недели, а на пятой начинают ошибаться.
***
Пятнадцатого сентября секрет проспал смену.
Шестнадцатого один из людей Крутова вышел на берег покурить, и Пилипенко увидел его в трубу с правого берега, и после этого Крутов провёл разговор, при котором я не присутствовал и о котором мне потом рассказали, что там не было ни одного громкого слова.
Восемнадцатого пришла телеграмма из Минска.
«Сроки прежние. Продления не будет».
Первое октября.
Двенадцать дней.
Двадцать первого сентября вечером Крутов приехал в будку и сел напротив меня.
- Пётр Андреевич, я должен вам сказать одну вещь.
- Говорите, товарищ подполковник, я слушаю.
- Если он не придёт до тридцатого, мы его берём в Кривце.