"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 821
Начал я с Астахова.
- Товарищ полковник, прошу ходатайствовать о прикомандировании военнопленного Хальма к управлению в качестве расчётчика, - начал я.
Астахов поглядел на меня, как на больного.
- Ковалёв, вы в своём уме?
- В своём, товарищ полковник, вполне.
- Ни черта вы не в своём! - он отодвинул бумаги. - Военнопленный гауптман. При штабе инженерного управления округа. Вы это себе как представляете?
- Я представляю это так, что он за семнадцать месяцев дал нам сто семнадцать объектов, тридцать девять тонн и восемнадцать пунктов методики, по которой сейчас работают сорок пять групп.
Астахов встал.
- Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное, и вы это выслушаете. Он всё это дал, потому что хотел жить. Это не заслуга, это инстинкт.
- Товарищ полковник, разрешите не согласиться, - попросил я.
- Не разрешаю.
- Тогда разрешите доложить факт, - не отступил я. - Он мог растянуть работу на три года. Он это сам мне сказал в декабре и сам от этого отказался, потому что каждый придержанный объект - это лишний год в земле.
Астахов остановился.
- Он вам это сказал? - переспросил он.
- Он мне это сказал восемнадцатого декабря, в машине, при конвое.
Полковник постоял у карты.
- Ладно, - выговорил он наконец. - Ходатайство я подпишу. Только я вам сразу говорю: ему цена - бумага, на которой оно написано.
Он сел за стол.
- Такие вопросы решает не инженерное управление.
***
Крутов выслушал меня двадцать девятого июня и сразу же сказал то, что я и сам понимал.
- Пётр Андреевич, по линии военнопленных я не решаю ничего.
- Я это знаю, товарищ подполковник.
- А по своей линии я могу сделать одну вещь, - продолжил он. - Я могу его придержать.
Он придвинул бланк.
- Я напишу, что военнопленный Хальм Э. И. является единственным лицом, способным опознать разыскиваемого, и что его убытие из округа до завершения мероприятий нецелесообразно.
Он стал писать.
- Это правда, между прочим. Он его действительно единственный видел в лицо и может опознать.
Он поставил точку.
- Только вы понимаете, что это значит?
Я понимал.
- Это значит, что он остаётся ровно до того дня, когда мы возьмём Тишина.
- Именно, - подтвердил Крутов. - Возьмём - и он поедет дальше.
Он подул на бумагу.
- И вот тут, Пётр Андреевич, вам придётся выбирать. Каждый месяц, что мы его не берём, ваш немец сидит в лагере и жив.
***
Ответ пришёл двадцатого июля.
Это была короткая выписка из решения, и в ней стояло следующее.
«Военнопленный Хальм Э. И. оставляется в распоряжении УМВД Минской области до 1 октября 1948 г. По истечении указанного срока подлежит направлению по назначению».
Я прочёл это в кабинете Крутова, стоя.
И считал.
Первое октября сорок восьмого года.
Хлеб идёт с августа по октябрь.
То есть у нас было ровно то время, за которое Тишин должен был прийти к ровику на левом берегу Березины, - и ни одного дня сверх.
Хальму я сказал двадцать второго июля.
Сказал сам, потому что ему всё равно объявили бы через начальника лагеря, а объявить такое через начальника лагеря - это последнее, чего этот человек заслуживал.
Он выслушал стоя.
- Первое октября, - повторил он.
- Первое октября сорок восьмого года.
Хальм подошёл к окну.
За окном был июль, и в лагере номер сто шестьдесят восемь цвела акация, посаженная пленными в сорок шестом вдоль дорожки от барака к канцелярии.
- Товарищ младший лейтенант, это семьдесят дней.
- Семьдесят один день, - поправил я.
Он повернулся.
И я в первый раз за полтора года увидел, как он улыбается.
Улыбка вышла плохая - он этой мышцей давно не пользовался, - но это была улыбка.
- Тогда я вас прошу о работе на семьдесят один день, - выговорил он. - Не как милости. Как о деле.
Он сел за стол.
- Я имею предложение. Вы мне привозите заключения ваших экспертиз по подрывам на гражданских объектах за сорок пятый - сорок восьмой годы. Все, какие есть.
Он придвинул чистый лист.
- Я их разберу и сведу в таблицу. По типу устройства, по месту постановки, по способу маскировки.
Он поглядел на меня.
- Товарищ младший лейтенант, у вас сто шестьдесят четыре случая и никто их не сравнивал между собой. Их писали разные люди в разных областях, и каждый видел свой случай.
Он положил ладони на лист.
- А я увижу все сразу. И я вам скажу, где он ставил, чего вы ещё не нашли.
Я поглядел на него.
Семьдесят один день.
Человек, которому объявили срок, попросил на этот срок работу - и попросил именно ту, которая работает против его собственного ученика.
- Хальм, я вам привезу заключения, - пообещал я. - Все сто шестьдесят четыре.
Он кивнул.
И взял карандаш, и придвинул лист, и стал чертить графы будущей таблицы - в тот же день, немедленно, не дожидаясь материала.
Я постоял у двери и вышел.
А в коридоре, у окна, простоял ещё минут пять, потому что мне надо было взять себя в руки, прежде чем идти к машине.
Потому что я понял одну простую вещь, которую понимать не хотел.
Я семнадцать месяцев ждал, чтобы он был мне не нужен.
А теперь мне оставалось семьдесят один день, и я считал их так же, как он.
***
Заключения я привёз двадцать шестого июля, в двух чемоданах.
Сто шестьдесят четыре дела - не сами дела, а выписки, сделанные людьми Крутова, обезличенные, без фамилий погибших и без указания областей: только описание устройства, место постановки, обстоятельства обнаружения.
Хальм разбирал их девятнадцать дней.
Он завёл таблицу на склеенных листах - я возил ему бумагу из управления пачками, - и к пятнадцатому августа эта таблица занимала весь стол и свешивалась с двух сторон.
Двадцать три графы.
И пятнадцатого августа он подал мне вывод.
Вывод был на полутора страницах, и я его прочёл стоя, и на середине сел.
«1. Из 164 случаев 22 выполнены одной рукой (совпадение по 9 признакам из 11).
2. Хронология: 1945 г. - 2 случая; 1946 г. - 6; 1947 г. - 8; 1948 г. (по июнь) - 6.
3. Места постановки: 1945–1946 гг. - преимущественно бытовые (огород, колодец, мостки). С осени 1947 г. - преимущественно на путях движения производящих работы (тропа к объекту, край раскопа, подход к трубе).
4. Вывод по п. 3: с осени 1947 г. объектом воздействия является не население, а личный состав подразделений разминирования».
Я поднял голову.
- Хальм, а осенью сорок седьмого - это когда?
- По моим данным, сентябрь или октябрь, - ответил он. - Точнее не скажу, у ваших выписок нет чисел.
Восьмое ноября сорок седьмого года.
Циркуляр сто восемнадцать.
- Хальм, а последний пункт?
Он перевернул лист.
«5. Считаю, что с указанного времени он перестал ставить мины и начал ставить ответы».
Я поглядел на эту строку.
- Поясните мне пятый пункт.
Хальм снял очки.
- Товарищ младший лейтенант, до осени сорок седьмого года он делал своё дело, - выговорил он. - А с осени сорок седьмого он делает своё дело, отвечая на ваше.
Он положил очки на таблицу.
- Вы ему написали циркуляр. Он вам ответил сержантом Бондарем.
Он поглядел на меня.
- Вы теперь не двое работников. Вы теперь двое собеседников, и это очень плохо для вас, потому что он вас знает по бумагам, а вы его не знаете в лицо.
Я поглядел на него.
И задал вопрос, который держал в себе с февраля сорок седьмого года.
- Хальм, а вы его узнаете?
Он не ответил сразу.
Он собрал таблицу, сложил листы стопкой, выровнял края - и только потом поднял голову.
- Товарищ младший лейтенант, я четыре года назад сказал бы, что не узнаю, - признал он. - Я вам говорил: у него лицо, которое видишь сто раз и не помнишь.
Он положил ладонь на стопку.
- А теперь я его узнаю.
- Почему теперь узнаете?