"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 820
- Товарищ подполковник, там нет населённых пунктов, - не согласился я.
- Там их нет на карте тридцать девятого года, - не согласился он. - А сорок восьмой год - это не тридцать девятый.
Он отложил циркуль.
- После войны на Смоленщине народ селился где попало. Люди возвращались на пепелища и ставили землянки, и сельсовет их регистрировал или не регистрировал, как выйдет.
Он поглядел на карту.
- Я запрошу райисполком. Если в этом квадрате есть хоть один выселок, мы его найдём.
***
Выселок нашли двенадцатого июня.
Райисполком дал справку на одиннадцати листах: по Ельнинскому району числилось сорок семь неучтённых поселений, возникших в сорок четвёртом - сорок седьмом годах, из которых двадцать два были зарегистрированы задним числом, а остальные существовали фактически.
Крутов наложил их на карту.
В нашем квадрате оказалось три.
Два отпали сразу: в одном жили девять семей, все местные, все друг друга знали с довоенного; во втором - четыре двора эвакуированных, вернувшихся из Горького.
А третий был хутор Кривец.
Два двора и кузница.
Кузница - вот на чём я сел и стал перечитывать справку заново.
Она была восстановлена в сорок шестом году, обслуживала три колхоза, и при ней числился один работник.
«Кузнец Тищенко С. И., прибыл 5.1946, паспорт выдан Клинцовским РО НКВД 1945 г.»
Тищенко.
Не Тишин и не Тишенко.
Третий вариант, опять на две буквы.
- Пётр Андреевич, - выговорил Крутов, глядя в справку. - Вы понимаете, что он всё это время работал кузнецом?
Я понимал.
Я понимал даже больше.
- Товарищ подполковник, а вы понимаете, откуда он берёт жесть?
Крутов поднял голову.
- Из кузницы, надо полагать.
- Из кузницы, - подтвердил я. - Кровельное железо, ножницы по металлу, гвозди строительные сто миллиметров, проволока. Всё это в любой кузнице лежит на полке.
Я поглядел на справку.
- И шрамы поперёк ладоней у него оттуда же.
Крутов встал и подошёл к карте.
- Пётр Андреевич, я вам сейчас скажу одну вещь и попрошу отнестись к ней спокойно, - начал он. - Мы его нашли.
Он поглядел на меня.
- И мы его не тронем.
Я это знал заранее.
Я это понял ещё в марте, стоя в ровике на левом берегу Березины, и всё равно у меня внутри всё перевернулось.
- Товарищ подполковник, а если он до октября поставит ещё? - не отступил я.
Крутов не отвернулся.
- Поставит, - признал он. - И, скорее всего, кто-нибудь погибнет.
Он поглядел в окно.
- Пётр Андреевич, я двенадцать лет в органах и я вам говорю прямо: это самое поганое решение, какое я принимал. Но я его принимаю.
- Объясните мне его, товарищ подполковник.
- Объясняю, - он повернулся. - Если мы возьмём его сегодня, у нас на руках будет кузнец из Кривца с паспортом на фамилию Тищенко. И всё.
Он подошёл к столу.
- Он не сознается. Ему незачем: он два года живёт под чужим именем, и максимум, что мы докажем, - подлог документов.
- А как же закладки? - не понял я.
- А закладки надо связать с ним, - отрезал Крутов. - Свидетелей нет. Отпечатков нет. Экспертиза скажет, что это делал человек, работавший с жестью, - и таких по области тысяча.
Он положил ладонь на карту.
- Нам нужно взять его на месте. С машинкой в руках, у провода, лицом к мосту.
Он поглядел на меня.
- Тогда это не подлог документов. Тогда это диверсия на железной дороге, и тогда он заговорит.
***
Сто шестнадцатый объект мы закрыли двадцать первого июня.
Двадцать второго я приехал в лагерь, как всегда, в девять двадцать.
Хальм ждал.
На столе перед ним лежал один лист - не стопка, а один, - и стопки исписанных листов слева больше не было: их к тому времени вывезли, все девятьсот с лишним, и осталась только текущая папка.
- Товарищ младший лейтенант, объект сто семнадцать, - начал он. - Я готов.
Я сел.
Достал тетрадь, чернильницу, перо.
И мы стали работать.
Сто семнадцатый был склад горюче-смазочных материалов под Слонимом, и заряд там стоял в обваловании, и заряд был простой, и ничего в нём интересного не было.
Мы закрыли его за час сорок минут.
В десять пятьдесят пять я поставил последнюю точку, проставил дату и расписался.
И мы оба посидели молча.
- Это всё, - выговорил Хальм.
- Это всё, Хальм.
Он положил карандаш вдоль края листа.
И сложил руки.
За стеной стучала машинка, за окном было двадцать второе июня сорок восьмого года, семь лет день в день с того дня, и я в это утро об этом не подумал ни разу, а сейчас подумал.
- Хальм, - начал я. - Сто семнадцать объектов. Я вам сейчас назову итог, и вы дослушайте до конца.
Он поднял голову.
- Из ста семнадцати на сегодня обследовано девяносто четыре, - продолжил я. - Заряды обнаружены на семидесяти одном. Снято тридцать девять тонн взрывчатого вещества.
Я поглядел в свои записи.
- На одиннадцати объектах заряды сработали до нашего прихода: в сорок четвёртом, сорок пятом и сорок шестом годах. Там погибло, по данным, которые я сумел собрать, сорок восемь человек.
Хальм слушал, не шевелясь.
- А теперь второе, - договорил я. - По объектам, которые мы сняли, никто не погиб. Ни один человек.
Я закрыл тетрадь.
- Семьдесят один объект, гауптман. Мосты, станции, водокачки, школы, больницы, мельницы. Они стоят и работают.
Хальм сидел и глядел в стол.
Потом снял очки.
И положил их рядом с карандашом, аккуратно, как клал всегда.
- Товарищ младший лейтенант, я вам должен сказать одну вещь, и я её обдумывал год и пять месяцев, - выговорил он. - Я не буду говорить, что я раскаиваюсь. Вы этому не поверите, и правильно сделаете.
Он поглядел на меня.
- Я вам скажу другое. За семнадцать месяцев я сделал единственную работу в моей жизни, которая была нужна целиком.
Он помолчал.
- Мосты я строил одиннадцать лет, и три из них взорвал сам, при отходе, в сорок первом и сорок третьем. Заряды я ставил три года, и все они были лишние, потому что войну они не выиграли.
Он положил ладони на стол.
- А эти семнадцать месяцев - нужные. И я это знаю точно, потому что я умею считать.
Он надел очки.
- Больше мне сказать нечего, и я вас благодарю.
Я сидел напротив него и не знал, что ответить.
И не ответил ничего.
Потому что единственное, что можно было сказать, было «спасибо», а сказать это человеку, поставившему заряд в будку под Ковелем, я не мог.
И он это, разумеется, понял.
И не обиделся - так же, как не обиделся в феврале сорок седьмого года, когда я не подал ему руки.
- Товарищ младший лейтенант, теперь я имею вопрос по существу, - начал он, придвигая к себе чистый лист. - Что со мной будет?
Я поглядел на него.
- Я не знаю, Хальм, - признал я.
- Это правда? - переспросил он.
- Это правда, - подтвердил я. - Я знаю, что решение принимаю не я и не полковник Астахов. И знаю, что оно уже готовится.
Хальм кивнул.
- Тогда я имею просьбу, и она последняя.
- Говорите вашу просьбу.
Он положил руки на стол.
- Дайте мне работу.
Я поднял голову.
- Какую именно работу? - не понял я.
- Любую по специальности, - отозвался он. - Расчёты. Проверку чертежей. Разбор ваших актов по подрывам. Я видел, как у вас пишут заключения экспертиз, - их пишут люди, которые не считают.
Он поглядел на меня.
- Товарищ младший лейтенант, я не прошу снисхождения и не прошу свободы. Я прошу работу, потому что человек, у которого нет работы, в лагере живёт два года.
Он помолчал.
- Я тут второй год без неё не проживу. Я это знаю про себя точно.
За Хальма я "сражался" три недели.
Это было единственное время за всю мою вторую жизнь, когда я по-настоящему воевал с бумагами, и я в этом деле оказался никуда не годен, и выручил меня, как всегда, Крутов.