"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 809
Он поглядел на меня.
- И что тогда началось?
Я поглядел на него в ответ.
- А это, товарищ подполковник, мы узнаем к весне, - ответил я. - Зимой он ставить не может, земля мёрзлая.
Я встал.
- У нас с вами четыре месяца.
***
Вечером я зашёл в управление и сел составлять то, что откладывал с августа.
Циркуляр по выездным группам.
Не методические указания - их я уже разослал, - а отдельную бумагу в одиннадцать строк, которую Астахов потом подписал не читая, а прочитав, вызвал меня и молча пожал руку.
Она начиналась так.
«При обнаружении взрывоопасного предмета кустарного изготовления (жестяной корпус, нажимная планка из кровельного железа) работу прекратить, место оцепить, к предмету не приближаться до проверки грунта на глубину 0,5 м в радиусе 1 м».
Дальше шло про подпор, про детонирующий шнур и про то, как проверять грунт щупом, не трогая самого предмета.
А последняя строка была такая.
«Каждый случай обнаружения предмета указанного типа докладывать в управление немедленно, независимо от результата».
Я перечитал её и приписал от руки, наискось, для машинистки: «набрать вразрядку».
Потому что это была единственная строка во всей бумаге, которая работала не на поиск мин.
Она работала на поиск человека.
Восьмого ноября циркуляр ушёл в восемнадцать выездных групп по Белорусскому округу.
Ещё через неделю Астахов, через Москву, добился рассылки его в Смоленское, Брянское и Орловское управления - не как приказ, а как «информационное письмо о выявленном типе взрывоопасных предметов».
Так эта бумага называлась официально.
А по существу это была уже настоящая сеть.
Восемнадцать групп в Белоруссии, одиннадцать в Смоленской области, девять в Брянской и семь в Орловской. Сорок пять групп, которые с этого дня при каждой жестяной банке останавливали работу и слали донесение.
Я сидел над картой и считал, сколько у нас шансов.
Выходило немного.
Сорок пять групп на четыре области - это, если считать по-честному, одна группа на район с лишним, а районов в очерченном мною круге было больше двухсот, и в каждом по полсотни деревень.
Но ему теперь надо было ставить так, чтобы ни одна из сорока пяти не наткнулась.
А это, товарищ Тишенко Семён Игнатьевич, уже совсем другая работа.
Это работа с оглядкой.
А человек, который работает с оглядкой, рано или поздно делает то, чего не делал раньше, - и вот на этом его и берут, и другого способа за всю мою жизнь я не видел.
Глава 11
К декабрю сорок седьмого года мы закрыли девяносто шесть объектов из ста семнадцати.
Оставался двадцать один, и все двадцать один были из тех сорока одного, которые он помнил приблизительно, - то есть самые тяжёлые.
Работали мы теперь медленнее.
Если в феврале мы делали три с половиной объекта в день, то в декабре выходило по одному в три дня, а бывало и по одному в неделю.
Хальм от этого мучился.
Не говорил ни слова, но мучился - я это видел по тому, как он стал уходить в себя на середине разговора и как у него начали дрожать пальцы к четвёртому часу работы.
Он похудел за год килограммов на шесть.
В лагере с осени сорок седьмого улучшили паёк - вышло постановление, и пленным стали давать больше, - но ему это не помогло, потому что он не ел, а сидел.
Я говорил об этом с начальником лагеря дважды.
Во второй раз он мне ответил так:
- Товарищ младший лейтенант, я ему могу приказать выйти на воздух. Он выйдет, встанет у стены и будет стоять и думать про свои объекты. Вы этого хотите?
Четвёртого декабря в Бобруйске погиб человек.
Телеграмму мне принесли в лагерь, прямо в комнату, в одиннадцать утра, и это было нарушение всех порядков, но дежурный лейтенант решил, что случай того стоит.
Я прочёл её при Хальме.
«4.12. Бобруйск, при разборе руин водонапорной станции обнаружен заряд. При попытке извлечения взрыв. Погиб мл. сержант Кулеш В. П. Работы приостановлены. Астахов».
Я положил телеграмму на стол.
Хальм поглядел на меня.
- Что случилось?
- Бобруйск, водонапорная станция, - отозвался я. - Погиб сапёр.
Хальм отложил карандаш.
И встал.
Он в первый раз за десять месяцев встал не для того, чтобы пройтись по комнате, а просто потому, что не мог сидеть.
- Какого числа?
- Вчера. Четвёртого декабря.
Он подошёл к печке и постоял к ней спиной.
- Товарищ младший лейтенант, водонапорная станция в Бобруйске - это объект семьдесят один.
Я взял список.
Объект семьдесят один действительно числился за Бобруйском, и против него в моей описи стояла пометка: «помнит приблизительно, привязка неточная, требует уточнения на месте».
Мы возились с ним в июле и в сентябре и оба раза бросили.
- Хальм, а вы что про него помните?
Он повернулся.
- Я помню, что ставил там два заряда и что второй ставил не по своему правилу, - выговорил он. - Это был апрель сорок четвёртого. Уже по инструкции из Бреслау.
Он подошёл к столу и сел.
- И я не помню, куда.
***
Санкцию на вывоз пробивали двенадцать дней.
Астахов подписал ходатайство шестого декабря, и дальше оно пошло: округ, управление по делам военнопленных, конвойные войска, и в каждой инстанции сидел человек, которому этот вывоз был совершенно не нужен.
Помог Крутов.
Как именно - я не знаю до сих пор, и он мне не сказал.
Шестнадцатого декабря пришло разрешение: вывоз военнопленного Хальма Э. И. на объект в г. Бобруйск сроком на трое суток, с конвоем в составе четырёх человек, с личной ответственностью сопровождающего офицера.
Сопровождающим офицером был я.
Выехали восемнадцатого, в шесть утра, на двух машинах: полуторка с конвоем и наш ГАЗ-64, в котором ехали я, Хальм и старший конвоя.
Мороз стоял градусов в восемнадцать.
Хальму выдали ватник, ватные штаны и шапку, и в этом он стал похож на всех остальных, и вот это меня почему-то задело сильнее всего.
За воротами лагеря он повернул голову к окну.
И не отворачивался восемьдесят километров.
Я за эти восемьдесят километров не сказал ни слова, и старший конвоя, сержант по фамилии Мазур, тоже молчал, потому что понимал.
Человек три года видел прямоугольник неба над плацем и комнату три на четыре.
А сейчас за окном шло поле, лес, деревня, снова поле, трактор у обочины, бабы с вязанками, мальчишки на санках, и всё это было обыкновенное, и всё это было то, из-за чего он там сидел.
Заговорил он километре на девяностом.
- Товарищ младший лейтенант, я имею вопрос не по делу.
- Спрашивайте ваш вопрос.
Он показал в окно.
- Почему поля не пашут?
Я поглядел.
Мы шли вдоль большого поля, гектаров на семьдесят, заросшего бурьяном по пояс, и бурьян стоял из-под снега, чёрный и ломкий.
- Потому что оно минировано, - ответил я.
Хальм молчал секунд десять.
- Это моё?
- Не знаю, - признал я. - Тут работала не только ваша часть. Тут в сорок четвёртом ставили и отходящие, и по инструкции, и просто бросали.
Он отвернулся к окну.
- Сколько таких полей в Белоруссии?
Я подумал, говорить ли ему цифру.
И сказал.
- На первое ноября сорок седьмого года - триста шестьдесят тысяч гектаров, по которым не закончено разминирование.
Хальм не отвечал долго.
- Я имею просьбу, - выговорил он наконец. - Не называйте мне больше таких цифр.
- Почему не называть?
Он поглядел на меня.
- Потому что я их запоминаю, - признал он. - А ночью я считаю. И если я стану считать это, я перестану считать объекты.
***
Бобруйск встретил нас так, как встречали в сорок седьмом году все города по этой линии.
Центр - руины, разобранные на кирпич. Окраины - бараки, землянки и новые щитовые дома. По улицам - колонны пленных на работах, наши в шинелях без погон, бабы с санками.