"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 808

Ходырев закрыл глаза.

И я сидел и ждал, и ждал, наверное, минуты полторы, и за эти полторы минуты у меня успела высохнуть спина.

- Он спрашивал, как это было, - выговорил он наконец. - И Клавдия рассказывала.

- А что именно он у неё спрашивал? - не отпустил я.

Председатель открыл глаза.

- Он спросил, где мальчик её нашёл. Она сказала: на огороде, у изгороди, где санки.

Он помолчал.

- Потом он спросил, сразу ли рвануло. Она сказала: не сразу, он её нёс.

Ходырев поглядел на меня.

- И тогда он спросил: а сколько нёс?

У меня в сельсовете стало очень тихо.

- И что она ему ответила? - спросил я.

- Она ответила, что Гришка Лапин говорил - шагов семь или восемь.

Ходырев положил ладонь на книгу.

- А он тогда сказал: понятно. И замолчал.

Я сидел и глядел на лампу.

Потому что я слышал эту сцену, я её знал, я в ней участвовал.

«Товарищ младший лейтенант, я имею просьбу. Я хочу знать, как он его нашёл».

Февраль сорок седьмого года, комната три на четыре, лагерь номер сто шестьдесят восемь.

Хальм спросил, как старшина Гурьев нашёл заряд в орловской школе, и я тогда понял, что он спрашивает не из уязвлённости, а как инженер, чья конструкция не выдержала.

А этот приехал к матери погибшего мальчика и спросил, сколько шагов он пронёс её изделие в руках.

Потому что ему нужно было знать, на каком движении срабатывает планка.

- Фёдор Игнатьевич, а он ей что-нибудь сказал на прощание?

Ходырев подумал.

- Сказал, - ответил он. - Он встал и сказал: не убивайтесь, хозяйка. Ваш хоть сразу.

Я медленно поднял голову.

- Он так и сказал? - переспросил я.

- Так и сказал. Я запомнил, потому что мне тогда показалось - грубо.

Он поглядел на меня.

- А теперь думаю: может, он про своих.

Я не стал ему говорить, что ни жены, ни детей у Тишина Семёна Игнатьевича по всем известным нам документам не было и никогда не значилось.

***

Клавдию Петровну я спросил на другой день.

Спросил осторожно, в самом конце разговора, будто между делом.

- Клавдия Петровна, а к вам в мае сорок шестого заготовитель заходил?

Она вспомнила сразу.

- Заходил. Семён Игнатьевич.

- Вы его запомнили? - уточнил я.

- Запомнила, - подтвердила она. - Он у меня овчину брал, две шкуры.

Она поставила чугунок на стол.

- И сидел долго. Про Витю расспрашивал.

- А про себя он вам рассказывал? - спросил я.

Клавдия Петровна села.

- Рассказывал, - ответила она. - Сказал, у него жена и двое, под Клинцами, в сорок первом. Прямое попадание в дом.

Она подумала.

- И сказал, что он их сам откапывал.

Я записал.

- Клавдия Петровна, а как он выглядел? - уточнил я.

- Обыкновенно, - она пожала плечами. - Не старый, не молодой. Небольшого росту. Тихий такой.

Она вдруг поглядела на меня.

- А руки у него плохие.

Я поднял голову.

- А что у него с руками? - не понял я.

- Так порезанные все, - она показала на своей ладони. - Вот тут, поперёк, старые шрамы. Я ему говорю: Семён Игнатьевич, вы где ж так поранились? А он говорит: жесть резал.

Я записал и это.

Жесть.

Нажимная планка из кровельного железа, ширина тридцать один миллиметр, кромки загнуты внутрь на три миллиметра.

Он нарезал их сам, ножницами по металлу, и загибал кромки плоскогубцами, и за два года изготовил не меньше сотни.

- Клавдия Петровна, а он обещал вернуться?

Она поглядела на меня.

- Обещал, - выговорила она. - Сказал: буду по осени, возьму ещё овчины.

Она помолчала.

- Только не пришёл ни в ту осень, ни в эту.

Я закрыл книжку.

И сидел, и глядел в стол, и думал о том, что он обещал вернуться и Марье Кондратьевне в Красном Береге, за четыреста километров отсюда, и что обе женщины это помнят, и что обе ждут.

Он им обещает.

И, судя по всему, не врёт.

Просто он ещё не дошёл.

***

В Минск я вернулся двадцать первого октября.

Крутов прочёл выписку из книги посетителей и минуты две глядел на неё молча.

- Тишенко, - выговорил он наконец. - Две буквы.

- Ровно две буквы, товарищ подполковник.

- Пётр Андреевич, вы понимаете, что он дурак?

Я поглядел на него.

- Нет, товарищ подполковник. Я понимаю обратное.

Крутов поднял брови.

- Объясните мне это.

- Человек, который берёт чужую фамилию целиком, обязан её помнить всегда, - начал я. - В разговоре, спросонья, в пьяном виде, когда его окликнут на улице. На этом ловят.

Я показал на выписку.

- А он оставил себе имя, отчество и фамилию, отличающуюся двумя буквами. Он на неё отзывается автоматически. Он на ней не собьётся никогда.

Крутов постучал пальцем по столу.

- Что у вас дальше? - потребовал он.

- Дальше вот что, - продолжил я. - Если его когда-нибудь возьмут по бумагам и выяснится расхождение, у него есть объяснение: писарь ошибся. В сорок пятом году половина документов выписана с ошибками.

Крутов откинулся.

- Артель «Восход», Брянск, - повторил он. - Это я проверю за три дня.

Он проверил за пять.

И двадцать седьмого октября вызвал меня и положил на стол справку.

«Промысловая артель „Восход", г. Брянск, зарегистрирована 11.1944. Заготовитель Тишенко Семён Игнатьевич, 1908 г. р., принят 3.1945, уволен по собственному желанию 9.1947».

Я поглядел на дату увольнения.

Сентябрь сорок седьмого года.

- Товарищ подполковник, это когда было? - уточнил я.

- Двенадцатого сентября, - ответил Крутов. - Пётр Андреевич, вы считаете то же, что и я?

Я считал.

Восемнадцатого августа вышли группы. Тридцать первого августа я вылез из бетонной трубы в Крутом Логу с его надписью в книжке.

Двенадцатого сентября он уволился из артели.

- Он узнал, - выговорил я.

- Он узнал, - подтвердил Крутов. - Через две недели после того, как ваши группы пошли по четырём деревням.

Он встал и прошёлся по комнате.

- И теперь я вам скажу неприятное, Пётр Андреевич. Мы его не спугнули.

- Это как же не спугнули? - не понял я.

Крутов остановился.

- А так, что человек, которого спугнули, бежит, - отрезал он. - Он не побежал. Он уволился по собственному желанию, с записью в трудовой книжке, получил расчёт и справку.

Он поглядел на меня.

- Он оформился.

Крутов вернулся к столу.

- Пётр Андреевич, мы имеем дело с человеком, который, узнав, что его ищут, потратил две недели на то, чтобы правильно уйти с работы.

Я сидел и глядел на справку.

- Товарищ подполковник, а куда он пошёл после?

- Никуда, - отрезал Крутов. - По документам он нигде не значится с двенадцатого сентября.

Он забрал справку.

- И вот тут начинается самое интересное. Человек без места работы в сорок седьмом году долго не проходит. У нас за тунеядство не сажают, но паспортный режим никто не отменял, и в городе он без справки жить не может.

- Значит, он не в городе.

- Значит, он не в городе, - согласился Крутов. - Значит, он в деревне, при каком-нибудь колхозе или артели, где документы смотрят раз в год.

Он сел.

- Или у него есть второй комплект.

Мы помолчали.

- Товарищ подполковник, я вам скажу свою версию, - начал я. - И она вам не понравится.

- Говорите.

- Он уволился не потому, что испугался, - я поглядел на карту на стене. - Он уволился потому, что артель ему больше не нужна.

Крутов поднял голову.

- Поясните.

- Артель давала ему право ходить по деревням, - продолжил я. - Бумагу, повод, квитанции. Это нужно человеку, который собирает сведения.

Я показал на карту.

- А он их собрал. У него за три года составлен список, и он по нему идёт. Ходить и спрашивать ему больше не надо.

Крутов долго молчал.

- То есть подготовительная часть у него кончилась.

- Так точно, товарищ подполковник. Она кончилась в сентябре сорок седьмого года.