"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 807

Только теперь он стоял не на сапёра, а на любого, кто наклонится над первой находкой.

Первую снаряжённую, ту, что под мостками, мы нашли на четвёртый день, и снимали её при зрителях.

Отогнать зрителей не вышло.

Мостки на ручье - это место, куда ходит вся деревня, и когда мы туда пришли с миноискателем, за нами пришло дворов пятнадцать.

Я поставил оцепление в сорока метрах и объявил, что ближе никого не пущу.

И тут вышла вперёд женщина лет тридцати пяти, в телогрейке, с подоткнутым подолом.

- Товарищ военный, а я тут вчера бельё полоскала.

- Отойдите за линию, пожалуйста, там безопасно.

- Я отойду, - не согласилась она. - Вы мне сперва скажите: я вчера полоскала, стояла на коленках вот на этой доске. Она подо мной была?

Я поглядел на доску.

Закладка стояла в семидесяти сантиметрах левее - под тем краем, куда ставят колени, когда полощут вдвоём.

- Вы стояли правее, - ответил я.

- А если бы я стала левее? - не отступила она.

Вот тут надо было решать быстро.

Можно было сказать «не думайте об этом» - так говорят обычно, и так проще.

- А если бы левее, то я бы сейчас с вами не разговаривал, - выговорил я.

Женщина постояла.

Потом молча повернулась и пошла за линию, и всю дорогу, пока я работал, я слышал за спиной, как в толпе тихо и страшно переговариваются.

Работа заняла полтора часа.

Устройство было то же самое, и подпора под ним не было - под мостками грунт мокрый, и полутора килограммов там бы не пролежало.

Когда я вынул банку и положил её на брезент, ко мне подошёл Ходырев и встал рядом.

- Товарищ младший лейтенант, а чего они молчат-то? - спросил он вполголоса. - Я думал, бабы голосить будут.

Я поглядел на толпу.

Стояли молча, плотно, и никто не уходил.

- Они считают, Фёдор Игнатьевич.

- Чего они считают? - не понял он.

- Кто сколько раз тут стоял за полтора года.

***

К вечеру того дня ко мне пришёл мальчишка.

Лет пятнадцати, в отцовском пиджаке с подвёрнутыми рукавами, стриженый, с ободранными руками.

- Вы Ковалёв?

- Я Ковалёв, а ты чей будешь?

- Я Лапин Григорий, - он переступил с ноги на ногу. - Я с Витькой был.

Я подвинул ему табурет.

Он сел на самый край.

- Товарищ младший лейтенант, я хотел спросить одну вещь.

- Спрашивай, Григорий, - разрешил я.

Он поглядел в пол.

- Я ему тогда крикнул: брось, - выговорил он. - Я крикнул один раз, а надо было бежать и выбить.

Он поднял голову.

- Я бы успел. Двадцать метров.

Я сидел и глядел на него.

Пятнадцать лет. Полтора года он это носит.

И я в свои - по паспорту двадцать три, а по правде сильно больше - знал про это ровно всё, потому что сам таскал такое с сорок третьего года и таскаю до сих пор.

- Григорий, ты бы не успел, - не согласился я.

- Успел бы.

- Не успел бы, - не принял я возражения. - Двадцать метров по мёрзлой пахоте - это восемь секунд бегом. Он её нёс семь шагов, это пять секунд.

Я поглядел на него.

- Ты бы добежал до него через три секунды после.

Мальчишка молчал.

- А теперь я тебе скажу вторую вещь, и ты её запомни на всю жизнь, - продолжил я. - Если бы ты побежал и успел, вас бы убило двоих.

Он поднял голову.

- Выбить её у него из рук нельзя, - договорил я. - Она срабатывает от малого нажима, а хватать надо сильно. Ты бы её тронул - и всё.

Гришка Лапин посидел ещё минуты две.

Потом встал.

- Товарищ младший лейтенант, а вы это точно знаете или для меня говорите?

Я поглядел ему в лицо.

- Точно знаю, - ответил я. - Я их за четыре года снял штук триста. Я тебе могу на бумаге расчёт написать.

- Тогда напишите мне его.

И я написал.

Взял лист, начертил планку, гвозди, пружину, посчитал усилие срабатывания в граммах и усилие хвата, и отдал ему лист.

Он его сложил вчетверо и убрал во внутренний карман отцовского пиджака.

- Спасибо вам большое.

- Не за что. Придёшь через год в военкомат - проситься куда будешь?

Гришка поглядел на меня.

- В сапёры, - ответил он.

Я чуть не сказал ему «не надо».

И не сказал.

***

Когда я вылез из-под крыльца и сел на землю, ко мне подошёл Ходырев.

Он стоял и глядел на разложенный на брезенте набор - банку, планку, доску, шнур и полукилограммовый мешок - и молчал минут пять.

- Товарищ младший лейтенант.

- Слушаю вас, Фёдор Игнатьевич.

- Это ведь не немецкое.

Я поглядел на него.

Одна рука. Пятьдесят лет. Председатель сельсовета в деревне, где в сорок шестом погиб мальчик.

- Не немецкое, Фёдор Игнатьевич, вы правы.

Он присел на корточки напротив.

- А чьё же оно? - не отпустил он.

- Я не имею права вам сказать, - честно ответил я.

- Имеете или не имеете - это ваше дело, - отрезал он. - А я вам скажу, что я и сам понял. Немцы у нас стояли до августа сорок третьего. Школу открыли в сорок пятом. Крыльцо это ставили в сорок пятом, при мне, я доски возил.

Он поглядел на меня.

- Под крыльцо сорок пятого года немец в сорок третьем ничего положить не мог.

Я молчал.

Ходырев встал.

- Ладно, - подытожил он. - Не говорите. Только вы одно скажите: он ещё придёт?

И вот тут я понял, что сейчас будет то, ради чего я, собственно, и ехал.

- Фёдор Игнатьевич, а он уже приходил? - уточнил я.

Ходырев поглядел на меня.

И медленно сел обратно на корточки.

- Приходил, как не приходить, - ответил он.

Разговор этот мы продолжили вечером, в сельсовете, при керосиновой лампе, вдвоём.

Ходырев достал из шкафа книгу - обыкновенную амбарную книгу в картонном переплёте, разграфлённую от руки.

- Вот, - он положил её на стол. - У меня заведено с сорок пятого: всякий приезжий, кто не по нашему сельсовету, записывается. Не потому, что я такой бдительный, а потому, что мне из района велено.

Он открыл на нужной странице.

- Двадцать второе мая сорок шестого года.

Я наклонился к лампе.

Строка была написана не рукой Ходырева, а рукой самого приезжего - так было заведено, расписывались сами.

Крупные печатные буквы. Сильный нажим.

«Тишенко Семён Игнатьевич, Брянск, артель "Восход", заготовитель. Цель: заготовка овчины и щетины».

Я глядел на эту строку и считал.

Тишин Семён Игнатьевич.

Тишенко Семён Игнатьевич.

Он изменил в фамилии две буквы.

Имя и отчество оставил свои.

Я сидел в сельсовете деревни Гнилицы, при керосиновой лампе, шестнадцатого октября сорок седьмого года, и понимал, что держу в руках первый за всё дело документ, написанный его собственной рукой после того, как он официально погиб.

- Фёдор Игнатьевич, а сколько он у вас пробыл? - уточнил я.

- Два дня, - ответил Ходырев. - Ночевал в школе, там сторожка.

- И что он тут делал? - спросил я.

Председатель поглядел в книгу.

- Ходил по дворам, спрашивал, у кого что есть на сдачу, - он пожал плечами. - Овчину брал, щетину брал, тряпьё брал. Расплачивался чем положено, по квитанциям.

- А квитанции сохранились? - уточнил я.

- У людей на руках, у кого не потерялись.

Я записал.

- Фёдор Игнатьевич, а он к Соломиной заходил? - не отпустил я.

Ходырев поглядел на меня.

И вот тут его лицо переменилось.

- Заходил, - выговорил он. - Я про это забыл, а теперь вспомнил.

- Расскажите мне про это.

- Он ко мне пришёл на второй день и спросил, - начал председатель. - Говорит: Фёдор Игнатьевич, мне сказали, у вас весной мальчика убило миной. Я говорю: убило. А он говорит: а можно я к матери зайду, у меня у самого двое под бомбёжкой.

Ходырев потёр лоб.

- И я его отвёл.

Я положил перо.

- Вы при этом разговоре были? - уточнил я.

- Был, - подтвердил он. - Минут двадцать сидел, потом ушёл, меня в поле вызвали.

- Фёдор Игнатьевич, вспомните, о чём он спрашивал.