"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 806

И поглядел на оставшиеся три названия из списка: Ольховатка, Батогово, Гнилицы.

Ольховатка и Батогово стояли в плане на сентябрь, по остаточному.

А в Гнилицы я должен был ехать сам.

Я взял линейку и померил.

От Крутого Лога до Гнилиц по прямой выходило восемьдесят два километра.

Восемьдесят два километра - это два дня пешком, день на попутных и четыре часа поездом с пересадкой.

Он был там два месяца назад.

Он и сейчас мог быть где-то в этом круге.

Я обвёл круг карандашом и долго на него глядел.

Внутри круга помещалось, по самому грубому счёту, около четырёхсот населённых пунктов.

Глава 10

В Гнилицы я приехал шестого октября сорок седьмого года.

И первое, что я понял, выйдя на околицу, - я тут был.

Двадцать девятого июля сорок третьего года, четыре года и два месяца назад, отделение старшины Панкратова прошло эту деревню насквозь, снимая по дороге немецкие натяжные, и я тогда стоял вот на этом самом месте, у поворота к колодцу, и орал на мальчишку лет восьми, который залез на колодезный сруб и оттуда глядел, как мы работаем.

Я его тогда согнал.

Согнал грубо, с матом, и мальчишка убежал, а я ещё полчаса не мог успокоиться, потому что за час до этого в соседней деревне на такой же натяжной подорвалась женщина.

Я стоял у поворота и вспоминал этого мальчишку.

Восемь лет в сорок третьем.

Одиннадцать в сорок шестом.

Нет, не он.

Витьке Соломину было четырнадцать, значит, в сорок третьем ему было десять, и на сруб он не лазил, а если и лазил, то не при мне.

Я это пересчитал трижды, стоя на дороге с вещмешком.

И только потом сообразил, зачем я это считаю.

Я считал, потому что мне очень не хотелось, чтобы это был тот самый мальчишка.

Деревня была дворов на двадцать шесть.

Половина изб новых, из свежего, ещё не потемневшего леса - их ставили в сорок пятом и сорок шестом, взамен сожжённых. Половина старых, тех, что уцелели.

Председателем сельсовета был мужик по фамилии Ходырев, лет пятидесяти, без левой руки по локоть.

Он прочёл моё предписание, вернул и поглядел на меня без всякой приветливости.

- Опять по минам?

- По минам, Фёдор Игнатьевич, опять по ним.

- А чего ж вы в сорок шестом не приехали, когда мальчонку убило?

Я эту фразу ждал.

Я её ждал всю дорогу от Брянска и придумал на неё четыре ответа, и все четыре были плохие.

- Приезжали, - ответил я. - В марте сорок шестого была экспертиза, и в апреле работала группа.

- Три дня работала, - отрезал Ходырев. - Обошла огороды и уехала.

- Я знаю, - не стал я спорить. - Я читал их отчёт.

- И что вы в нём прочли? - не отпустил он.

Я поглядел на него.

- Я прочёл, что они обошли шестнадцать огородов из двадцати шести и ничего не нашли, - признал я. - И что в отчёте у них написано «обследование произведено выборочно ввиду ограниченности сроков».

Ходырев помолчал.

- Ну, хоть не врёте.

- Не вру, Фёдор Игнатьевич. Я приехал доделать.

Он поглядел на мои погоны.

- Вы что же, один приехали?

- Пока один. Группа придёт через четыре дня, я приехал раньше, чтобы поговорить с людьми.

- С какими это людьми? - не понял он.

- Со всеми, - ответил я. - И в первую очередь с матерью Соломина.

Ходырев поглядел на меня и в первый раз за разговор сделался не злой, а усталый.

- К Клавдии я вас сам отведу, - распорядился он. - Потому что если вы к ней один пойдёте, она вас выгонит, и правильно сделает.

***

Соломина Клавдия Петровна жила на краю деревни, в старой избе, с младшей дочерью четырнадцати лет и со свекровью.

Было ей сорок два года.

Выглядела она на шестьдесят, и я за этот год насмотрелся на таких, но всё равно каждый раз это было тяжело.

Мы сели за стол.

Ходырев объяснил, кто я и зачем, и всё время объяснения она глядела не на него и не на меня, а в окно.

Когда он кончил, она повернулась.

- Вы про Витю спрашивать будете?

- Буду, Клавдия Петровна, если вы позволите.

- Спрашивайте, чего уж там, - разрешила она. - Я уже полтора года рассказываю. Первый год плохо было, а теперь ничего.

Я достал книжку.

- Клавдия Петровна, я вам сразу скажу одну вещь, чтобы между нами не было неясности, - начал я. - Я приехал не проверять, как работала группа в апреле. Я приехал искать то, что они не нашли.

Она поглядела на меня.

- А оно там есть? - не поверила она.

- Думаю, что есть.

Клавдия Петровна поставила руки на стол.

- Тогда спрашивайте.

Я спрашивал её час с четвертью.

И вот что выяснилось.

Четырнадцатого марта сорок шестого года, в четверг, Витька Соломин пошёл на огород за санками, которые оставил там с зимы.

Огород был не при доме, а через дорогу, у изгороди, со стороны ручья.

Санки лежали у изгороди, под снегом. Снег в марте уже сходил, и на месте, где лежали санки, протаяло.

Он вытащил санки и увидел в проталине жестянку.

Дальше - по рассказу двух мальчишек, которые были с ним и остались живы, потому что стояли на дороге, метрах в двадцати.

Витька выковырял жестянку палкой.

Ничего не случилось.

Он поднял её, обтёр о штаны и понёс к дороге, показывать.

Она сработала у него в руках, на седьмом или восьмом шаге.

- Клавдия Петровна, - выговорил я. - А вы знаете, что она у него сработала не сразу?

Она поглядела на меня.

- Знаю. Мне Гришка Лапин рассказывал, он рядом стоял.

- А почему не сразу - вам объясняли?

- Никто мне ничего не объяснял, - не согласилась она. - Мне сказали: мина. Я и так знаю, что мина.

Я положил перо.

И решил объяснить, потому что за четыре года понял одну вещь: людям, у которых кто-то погиб на мине, всегда лучше знать точно.

Незнание они достраивают сами, и достраивают всегда хуже, чем было.

- Клавдия Петровна, такие устройства делают на нажим, - начал я. - То есть на то, чтобы человек наступил. Ваш сын на неё не наступил, он её выковырял палкой и поднял.

Она слушала.

- Планка при этом сдвинулась, но контакт не замкнулся, потому что земля с неё не осыпалась и держала. А пока он нёс, она обтёрлась о руки.

Я поглядел на неё.

- Он нёс её семь шагов, и она была живая все семь шагов. И если бы он её не поднял, а позвал взрослых, он был бы жив.

Клавдия Петровна сидела и молчала.

- Это я вам говорю не в упрёк ему, - договорил я. - Четырнадцать лет. Их всех тянет поднять, и я в его годы поднял бы тоже.

Она вдруг заплакала.

Не в голос, а как плачут женщины, которые за полтора года выплакали всё вслух: сидя прямо, глядя перед собой, и слёзы просто идут.

Ходырев поглядел на меня нехорошо.

А она сказала совсем не то, чего он ждал.

- Спасибо вам, - выговорила она.

- За что спасибо, Клавдия Петровна? - не понял я.

- За то, что вы первый рассказали, - она вытерла лицо ладонью. - Мне полтора года все говорят: не надо, не надо, зачем вам. А я мать. Мне надо.

Она встала, взяла с печки полотенце и вытерла лицо как следует.

- Я теперь хоть знаю, как оно было.

***

Работали мы в Гнилицах девять дней.

Группа пришла десятого, шесть человек с двумя миноискателями, и мы прошли все двадцать шесть огородов, все дворы, оба колодца, мостки на ручье, оба погреба общего пользования и школу.

Нашли одиннадцать закладок.

Девять пустых и две снаряжённые.

Обе снаряжённые стояли не на огородах.

Одна - у ручья, где полощут бельё, под мостками, с той стороны, где встают на колени.

Вторая - у школьного крыльца, под нижней ступенькой, с левого края, где отряхивают ноги.

Вторую я снимал сам и снимал два часа, потому что под ней, на глубине тридцати пяти сантиметров, лежал подпор.

Килограмм двести, в брезенте, на обрезке немецкого детонирующего шнура.

Тот же приём.