"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 805
Сизых медленно повернул голову к закладке.
- С этой, - подытожил он. - С нижней. Потому что с верхней осыпь.
Мы стояли и глядели на две вешки в осоке.
- Товарищ капитан, вы понимаете, что это значит?
- Понимаю, - признал он. - Это значит, что она стоит не на людей.
- Она стоит на сапёра, - подытожил я.
***
Работал я с ней два часа, и последние сорок минут Сизых стоял в тридцати метрах и не подходил, хотя ему было очень тяжело стоять и не подходить.
Устройство было то же.
Банка, планка тридцать один миллиметр, два гвоздя на одиннадцати, подкладная доска с фаской.
И двести граммов тротила.
Только на этот раз было ещё одно.
Под доской, в грунте, на глубине сантиметров сорока, лежал второй заряд.
Килограмма на полтора, в брезентовом мешке, промазанном смолой.
Без датчика.
Он был подвязан к первому детонирующим шнуром - старым, немецким, сорок третьего года, обрезком метра в полтора.
Я выбирался из этой ямы очень медленно.
И когда вылез, сел на траву и просидел минут пять.
Потому что это был тот самый приём.
Первый заряд - маленький, найдётся. Второй - большой, лежит глубже и ждёт того, кто снял первый и стоит над ямой, разглядывая находку.
«Я всегда ставил второй заряд там, где будет стоять человек, который нашёл первый».
Хальм сказал, что ученик взял из семи пунктов три и что обрывные устройства он не брал, потому что боялся их.
Хальм ошибся.
Ученик не боялся. Ученик просто не сразу дошёл.
А за три года дошёл сам.
- Товарищ капитан, - окликнул я. - Идите сюда, поглядите, что он сделал.
Сизых подошёл и заглянул в яму.
И выругался так, как ругаются люди, которые ругаются редко.
- На нас, - выговорил он.
- На нас, товарищ капитан, именно.
Он сел рядом на траву.
- Товарищ младший лейтенант, а вы его знаете?
Я поглядел на него.
Кадровый капитан, два ранения, сорок пятый год, сорок первый год.
И решил, что имею право.
- Знаю, товарищ капитан, с февраля.
- Тогда я вам одно скажу и больше спрашивать не буду, - он глядел в яму. - Я на войне видел много всякого. Я видел, как немцы ставили на трупах наших.
Он помолчал.
- Но это ставил не немец.
- Не немец, товарищ капитан, это точно.
- Это ставил человек, который у нас щуп в руках держал, - договорил он. - Потому что он знает, с какой стороны я в трубу полезу. Немец этого не знает. Это знает только тот, кто сам лазил.
***
Трубу мы осмотрели на другое утро.
Внутри было сухо - ручей пересох к августу, и по дну шёл только тонкий ил.
Я полз по ней на локтях с фонарём, как полз по доту в мае, и на середине остановился.
На бетоне, на своде, была надпись.
Углём.
Я лежал на спине в бетонной трубе диаметром полтора метра, под деревней Крутой Лог Брянской области, тридцать первого августа сорок седьмого года, и светил фонарём вверх.
Надпись была по-русски.
Печатными буквами, с сильным нажимом, крупно, в две строки.
«ЗДЕСЬ ЧИСТО. ИЩИ ГДЕ ХОДЯТ».
А под второй строкой, справа, стоял знак.
Цифра семь, перечёркнутая поперёк.
Так писал семёрку гауптман Хальм.
Так писал её человек, который одиннадцать лет строил мосты, три года ставил заряды и полтора года учил русский язык по словарю в лагере под Минском.
И так же, знак в знак, её написал углём на своде бетонной трубы человек, которого этот гауптман учил четыре месяца в сорок четвёртом году и считал ленивым.
Я лежал и глядел на эту семёрку.
И у меня в голове очень медленно, как оседает бетонная пыль, складывалось то, чего я до этой минуты не понимал.
Он писал не мне.
Он писал не нам вообще.
Он писал по-русски, печатными буквами, тому, кто полезет в трубу с фонарём, - то есть сапёру, то есть коллеге, разделённому временем.
Он выучил у Хальма три пункта из семи.
А четвёртым, которого не было ни в одном списке, он взял самое главное: он взял привычку писать на стенах для тех, кто придёт после.
Только Хальм писал, чтобы предупредить.
А этот писал, чтобы отправить туда, где стоит второй заряд.
***
Из трубы я вылез в половине десятого утра.
Сизых сидел на насыпи и курил, и по нему было видно, что он просидел там всё время, пока я был внутри.
- Есть там что? - окликнул он.
- Есть там, товарищ капитан, и много.
Я сел рядом и стал переписывать надпись в книжку - по буквам, с наклоном, со всеми нажимами, как переписывал четыре года назад немецкие надписи на стенах погребов.
Сизых заглянул через плечо.
- По-русски написано.
- По-русски.
- И что это значит?
Я дописал последнюю строку и поставил дату.
- Это значит, что он с нами разговаривает, товарищ капитан.
Сизых бросил папиросу и растёр сапогом.
- Товарищ младший лейтенант, а я вам скажу, что это значит, - не согласился он. - Это значит, что он нас считает за людей, с которыми можно разговаривать.
Он поглядел на трубу.
- И вот это мне поперёк всего.
Я поглядел на него.
И понял, что кадровый капитан Сизых, сорока пяти лет, с двумя ранениями, только что сформулировал точнее меня.
Потому что за полгода я успел привыкнуть к тому, что Хальм со мной разговаривает.
А этот делал то же самое - и разница между ними была только в том, что Хальм сидел в комнате три на четыре и отдавал объекты, а этот ходил по деревням, чинил старухам колодезные срубы и ставил вторые заряды на тех, кто придёт снимать первые.
- Товарищ капитан, вы правы, - признал я. - Только я вам скажу, чем это для нас плохо.
- Чем?
- Тем, что с человеком, который разговаривает, начинаешь разговаривать в ответ, - я закрыл книжку. - И тогда ты про него думаешь. А он на это и рассчитывает.
Сизых поглядел на меня.
- Вы про себя сейчас сказали?
- Про себя, товарищ капитан, - ответил я и сделал паузу. - Про себя...
***
В Минск я вернулся четвёртого сентября и в тот же день положил Астахову на стол сводку по четырём деревням.
Восемнадцать закладок.
Семнадцать разряженных и одна снаряжённая, с подпором в полтора килограмма на детонирующем шнуре, поставленная летом сорок седьмого года - то есть тогда, когда я сидел в гомельском архиве и вёл пальцем по спискам.
Астахов прочёл сводку два раза.
Потом снял очки и долго тёр переносицу.
- Ковалёв, а вы понимаете, что мне с этим делать нечего?
- Понимаю, товарищ полковник, и давно.
- Вряд ли, - он надел очки. - Я не могу писать в Москву, что по четырём областям ходит человек и ставит мины на наши выездные группы. Вы соображаете, что тогда будет?
- Соображаю. Встанут работы по всей республике.
- Встанут работы, - подтвердил он. - По всей республике. Каждый командир группы будет ждать подпора под каждой находкой, и вместо трёх объектов в день мы будем делать один.
Он положил сводку в папку.
- И он этого и добивается. Ему для этого хватило одной закладки.
Я стоял и молчал.
- Поэтому пишем так, - распорядился Астахов, придвигая бланк. - «При обследовании обнаружены устройства кустарного изготовления периода оккупации». Всё.
- Товарищ полковник, а восемнадцатая?
Он поглядел на меня поверх очков.
- А восемнадцатую, Ковалёв, вы мне сейчас датируете сорок четвёртым годом, - отрезал он. - Устно. Мне. И я это запомню и буду с этим жить.
Он стал писать.
- А по существу будете работать вы и ваш подполковник. Тихо, вдвоём, без бумаги.
Он поднял голову.
- И вот что. Дёрн над свежей закладкой вы видели сами?
- Сам видел, товарищ полковник. Два месяца, не больше.
Астахов отложил перо.
- Тогда торопитесь, - подытожил он. - Потому что он их ставит быстрее, чем мы их находим.
***
Вечером я разложил карту и поставил на ней восемнадцать точек.
Красный Берег - восемь. Заполье - шесть. Хотимля - ноль. Крутой Лог - три плюс одна.