"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 802
- Василий Кондратьевич, а почему в августе? Почему не в мае?
Ходько пожал плечами.
- Не знаю. Я об этом не думал.
А я думал об этом всю дорогу до Жлобина и потом всю дорогу до Минска.
И додумался только через месяц.
Он ушёл не тогда, когда кончилась война.
Он ушёл тогда, когда кончился район.
В августе сорок пятого тридцать первый взвод закрыл Жлобинский район и должен был перейти в соседний - а у него уже был написан свой список из семи названий, и ни одно из них не лежало по пути.
Последние четыре страницы тетради были чистые.
Точнее - три с половиной.
А на первой из них, вверху, карандашом, не чернилами, был написан список.
Семь названий, в столбик, без пояснений.
Я переписал их к себе и потом, в Минске, три вечера сидел над картой.
Ни одно из семи не было в Жлобинском районе.
Ни одно вообще не было в Гомельской области.
Они шли по дуге: два в Могилёвской, одно в Смоленской, три в Брянской и одно - последнее, седьмое, - в Орловской.
Седьмым в списке стояли Гнилицы.
И написаны были все семь одним карандашом, в один присест, до августа сорок пятого года.
То есть за семь месяцев до того, как четырнадцатилетний Витька Соломин нашёл на огороде жестяную банку.
***
Крутову я доложил девятого июля.
Он читал тетрадь два часа, страницу за страницей, и я всё это время сидел напротив и молчал.
Когда он дошёл до пятидесятой страницы, до записей про колодцы и мельницы, он положил тетрадь и потёр глаза.
- Пётр Андреевич.
- Слушаю вас.
- Я двенадцать лет в органах, - выговорил он. - Я видел шпионские блокноты, я видел явочные записи, я видел бухгалтерию, которую вели в две руки.
Он постучал пальцем по коленкоровой обложке.
- А такого не видел.
- Чего именно вы не видели? - не понял я.
Крутов поглядел на меня.
- Тут нет ненависти, - отрезал он. - Пётр Андреевич, вы читайте внимательно. Человек ходит по деревням и пишет: колодец один на четырнадцать дворов. И всё. Ни слова про то, что он про эти четырнадцать дворов думает.
Он откинулся.
- Обыкновенно в таких тетрадях сквозит. Хоть слово, хоть помарка. А тут - сводка.
Я поглядел на тетрадь.
И выговорил то, что понял ещё в Жлобине, но не решался сформулировать.
- Товарищ подполковник, а он и не думает про них ничего.
- Это в каком смысле? - не понял он.
- Ему они не мешают, - я подвинулся ближе. - Хальм сказал: в расчёте нет людей, в расчёте есть нагрузка на ось. Вот он и вырос ровно таким.
Крутов молчал.
- Только Хальм двадцать лет строил мосты и знал, зачем считают нагрузку, - договорил я. - А этот сразу начал с середины.
Крутов закрыл тетрадь.
- Список из семи, - начал он. - Проверять будем все семь.
Он придвинул карту.
- Гнилицы стоят в Орловской области, март сорок шестого года, погиб мальчик. Это шестое или седьмое по счёту, значит, остальные были раньше.
- Или всё-таки позже, - не согласился я.
- Или позже, - согласился он. - Пётр Андреевич, у нас в списке семь названий и одно подтверждение. Я хочу знать по остальным шести.
Он поглядел на меня.
- И я вам скажу прямо: если по всем шести окажется то же самое, у меня будет не дело, а катастрофа. Потому что человек ходит второй год, и никто, кроме младшего лейтенанта Ходько, этого не заметил.
Он убрал тетрадь в сейф.
- А Ходько, - добавил он. - Я в его личное дело ничего писать не буду. Он и так себе всё написал.
***
Вечером я сидел у себя на Советской и в третий раз перечитывал семь названий.
Красная Слобода. Липовка. Затишье.
Эти три были в тетради, в записях по Жлобинскому району, и они в список не попали.
А в список попали другие семь, из четырёх областей, и ни в одной из них Тишин по службе не был.
Значит, он их выбрал не сам.
Человек не может выбрать деревню в Брянской области, сидя в Жлобинском районе, если он там не был и если ему никто про неё не сказал.
Я взял чистый лист и написал сверху: «Откуда он их знает?»
И стал перебирать варианты.
Вариант первый: бывал раньше, до войны или при немцах. Проверяемо - надо поднять, где он жил и работал с двадцать пятого года.
Вариант второй: ему их назвали. Кто-то дал список.
Вариант третий, самый неприятный: он их взял из наших же бумаг.
Я подчеркнул третий.
Потому что боец взвода разминирования, который ходит с щупом и сдаёт квадраты, к нашим бумагам доступа не имеет.
А человек, который умеет подойти к любому сельсовету, показать красноармейскую книжку и спросить, где у них не проверено, - имеет.
И ему даже покажут на карте.
Я отложил перо и долго глядел на семь названий, написанных карандашом крупным неровным почерком с сильным нажимом.
Их писал человек, который одиннадцать месяцев колол бабам дрова по вечерам и которого весь взвод любил.
И вот это, товарищ подполковник Крутов, было самое поганое во всём деле.
Не то, что он ставил.
А то, что он при этом был хороший.
Я убрал лист в папку и погасил лампу.
И уже лёжа вспомнил одну строчку из его тетради, на которую днём не обратил внимания.
Запись за июнь сорок пятого, село Затишье: «школу открыли в бывш. управе, печи топят с улицы».
Печи топят с улицы.
Я сел на койке в темноте.
Потому что «печи топят с улицы» - это не бытовое наблюдение и не примета разрухи. Это конструктивная особенность здания: топочные дверцы вынесены в сени или наружу, а значит, у здания есть места, куда человек подходит каждый день, в одно и то же время, с дровами в руках.
И наклоняется.
Он не деревни описывал.
Он описывал, как в этих деревнях люди двигаются.
Я зажёг лампу обратно, достал тетрадь Ходько - Крутов оставил её мне на три дня для выписок - и прошёл её ещё раз, с пятидесятой страницы, уже зная, что искать.
И нашёл двадцать шесть таких записей.
«Колодец один на всех» - где соберутся.
«Мельницу будут ставить» - куда пойдут работать.
«Печи топят с улицы» - где наклонятся.
«Брод ниже моста, мост не восстановлен» - где перейдут.
«За водой ходят к ручью, к старому спуску» - по какой тропе.
Двадцать шесть записей за четыре месяца сорок пятого года.
Ни одной за сорок четвёртый.
Я поставил дату, время и подчеркнул последнюю строчку дважды, потому что она означала одну простую вещь: он начал составлять это не при немцах и не для немцев.
Он начал в мае сорок пятого года.
Через неделю после того, как всё кончилось.
То есть он не доделывал чужую войну, не отрабатывал старый приказ и не выполнял ничьё задание из Бреслау, потому что Бреслау к маю сорок пятого года не существовало вовсе.
Он начал свою.
И вот с этой мыслью я и лёг, и она у меня не прошла ни к утру, ни через месяц, ни через два года, ни, если говорить начистоту, до сих пор.
Глава 9
Список выглядел так.
Красный Берег и Заполье - Могилёвская область.
Хотимля - Смоленская.
Крутой Лог, Ольховатка и Батогово - Брянская.
Гнилицы - Орловская.
Семь точек, разбросанных на четырёхстах километрах, и между крайними - три области и две железные дороги.
Астахов, когда я разложил перед ним карту, простоял над ней минут пять.
- Ковалёв, вы соображаете, сколько это стоит?
- Соображаю, товарищ полковник, не первый день.
- Не думаю, - не принял он возражения. - Это шесть выездных групп на три недели, при том что у меня их всего восемнадцать и все расписаны до октября.
Он поглядел на меня.
- У меня Пинское направление стоит с мая. У меня две дивизии сапёров по всей республике, и я их делю между районами, как хлеб по карточкам.
- Товарищ полковник, разрешите про Пинское направление, - попросил я.
- Говорите, я слушаю.
- В Пинском направлении мы снимаем военные заграждения, - начал я. - Они лежат в земле, они никуда не идут и они будут лежать ещё десять лет.