"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 801
- Разница большая, - он подвинул кружку. - Забитый человек молчит, потому что боится. А этот молчал, потому что ему говорить было незачем.
Он поглядел в окно.
- У меня во взводе бабы голосили каждый день. У меня подростки ныли, дрались и по ночам плакали, и я их не осуждаю, им по пятнадцать было. А он приходил, брал щуп и шёл.
- Он с кем-нибудь сходился близко?
- Ни с кем, - не согласился Ходько. - Вернее так: он со всеми был ровен. Никого не задевал, ни с кем не ссорился, и его все любили.
Он потёр руки.
- Бабы его подкармливали. Он им дрова колол по вечерам.
Я записал.
- Василий Кондратьевич, а на поле он как работал?
И вот тут Ходько встал и прошёлся по комнате - три шага, восемь метров не разгуляешься.
- На поле он работал один, - выговорил он. - Всегда. Он брал квадрат и уходил в него, и в его квадрат никто не заходил.
- Он что же, не пускал? - не понял я.
- Он не запрещал, - поправил Ходько. - Он делал иначе. Он говорил: товарищ младший лейтенант, тут грунт тяжёлый, я сам сделаю, ребят пожалейте.
Он остановился.
- И я жалел. И ставил его на самые плохие квадраты, и он их брал.
Он поглядел на меня.
- А теперь я третий год думаю: а что он там делал один на самых плохих квадратах?
Я поднял голову.
- Василий Кондратьевич, а вы за ним его квадраты перепроверяли?
- Ни разу, - признал он. - У меня сроки горели.
Он сел обратно.
- И теперь я вам скажу то, из-за чего, наверное, три года не сплю по-человечески. Из тридцати восьми моих за год погибло девять.
Он стал загибать пальцы.
- Из девяти шестеро погибли на квадратах, которые Тишин сдавал как чистые и с которых потом снимали повторно.
Я сидел не двигаясь.
- Василий Кондратьевич, а вы это в управление написали?
- Написал, - отозвался он. - В марте сорок шестого. И мне ответили.
- И что вам ответили? - не отпустил я.
Ходько поглядел на меня.
- Мне ответили, что повторные подрывы на проверенных участках - явление обычное и объясняются недостаточной подготовкой личного состава.
Он помолчал.
- Что верно, товарищ младший лейтенант. Подготовка была две недели.
Он положил ладонь на тетрадь.
- И тогда я сделал единственное, что мог. Я забрал вот это.
Тетрадь была общая, в девяносто шесть листов, в чёрном коленкоре, с потёртыми углами.
Ходько подвинул её ко мне.
- Это его.
Я открыл.
И у меня внутри всё оборвалось.
Потому что я держал в руках свою собственную тетрадь.
Не буквально - почерк был другой, крупный, неровный, с сильным нажимом, с ошибками в каждом третьем слове. Бумага была хуже. Чернила выцвели.
Но устройство было моё.
Разграфлённые страницы. Левый столбец - дата и место. Средний - что найдено. Правый - пометки.
И я вёл ровно такую же с декабря сорок третьего года.
- Василий Кондратьевич, он её при вас вёл?
- При мне, - подтвердил Ходько. - Каждый вечер. Сидел у костра и писал. Я его раз спросил: Семён, ты чего пишешь? Он говорит: для памяти, товарищ младший лейтенант, я в уме плохо держу.
Он поглядел на тетрадь.
- И я тогда, дурак, ещё порадовался. Думаю: хоть один сознательный.
Я стал читать.
Первые сорок страниц были журналом находок. Обыкновенным, подробным, аккуратно веденным: дата, поле, что найдено, сколько, как обезврежено.
И я, читая, невольно отметил профессиональное.
Он действительно был лучшим.
За сорок четвёртый - сорок пятый год Тишин снял, по его собственному счёту, тысячу двести восемьдесят предметов. Это в три-четыре раза больше, чем средний боец взвода разминирования.
И ни одного подрыва.
- Василий Кондратьевич, он у вас за год ни разу не подорвался?
- Ни разу, - подтвердил Ходько. - У меня за год двадцать девять человек выбыло, из них девять насмерть. А он ни царапины.
Он поглядел на меня.
- Я его в пример ставил.
Я перевернул сороковую страницу.
И дальше пошло другое.
Начиная примерно с мая сорок пятого года записи изменились.
Там, где раньше стояло «что найдено», стало появляться то, чего в журнале находок быть не должно.
«Дер. Красная Слобода, 14 дв. жилых, колодец один на всех, сруб новый».
«Хут. Липовка, мельница не работает, вал целый, будут ставить».
«С. Затишье, школу открыли в бывш. управе, печи топят с улицы».
Я читал это, и у меня медленно поднималось от поясницы к затылку.
Потому что это был не журнал находок.
Это был обход.
Человек ходил по деревням Жлобинского района с бумагой сапёра и с правом заходить куда угодно - и записывал, где у них один колодец на четырнадцать дворов, где будут ставить мельницу и где открыли школу.
То есть где люди соберутся и где они будут работать руками в наклонном положении.
- Василий Кондратьевич, а вы это читали?
- Читал, - отозвался Ходько. - Раз сто читал, товарищ младший лейтенант. И ничего не понял.
Он поглядел на меня.
- А вы понимаете?
Я закрыл тетрадь и положил на неё ладонь.
- Понимаю, что тут написано.
- Тогда объясните.
Я поглядел на него.
И решил не объяснять, потому что объяснять ему это было нельзя, и потому что он бы после этого не спал.
- Василий Кондратьевич, я вам объясню через год, - пообещал я. - Если доживу до того, чтобы объяснять.
Ходько кивнул и больше не спрашивал.
Вот за это я ему благодарен до сих пор.
***
На поле мы поехали на другой день.
Ходько отпросился с завода на полсмены, и мы взяли попутную полуторку до Кабановичей, а оттуда шли пешком километра четыре.
Стоял июль, и поле колхоза «Красный Октябрь» было под овсом.
Хороший овёс, ровный, по пояс.
- Вот по этому и шли, - показал Ходько. - С той стороны, от кустов, к дороге.
- А где воронка? - уточнил я.
- Воронку запахали в сорок шестом.
Мы прошли по краю поля, и он привёл меня к месту - по приметам, по кустам и по одинокой груше на меже, которая была там и в сорок пятом.
- Вот тут оно и было.
Я огляделся.
Поле шло под небольшой уклон к востоку. За полем, метрах в двухстах, начинались кусты, а за кустами - овраг, а за оврагом - лес.
Я поглядел на этот лес и понял ещё одну вещь.
- Василий Кондратьевич, а вы после взрыва в кустах смотрели?
Ходько поглядел на меня.
- Смотрел, - ответил он. - На другой день, с двумя бойцами. Мы их прошли метров на сто.
- И что вы там нашли?
- Ничего не нашли, - он помолчал. - То есть нашли, конечно. Следов было полно, там всё лето ходили за ягодой.
Я прошёл к кустам.
Двести метров от места воронки, по уклону, по высокой траве, за которой человека не видно от дороги.
- Василий Кондратьевич, сколько времени вы бежали от своей группы?
- Минуты четыре. Я считал потом, я это место прошёл с часами.
- А до кустов отсюда сколько?
Ходько поглядел на кусты.
И медленно проговорил то, что сам себе считал не раз.
- Полминуты бегом.
Мы стояли на краю овсяного поля, и ветер шёл по овсу полосами.
- Товарищ младший лейтенант, а бомба-то настоящая была, - выговорил он вдруг. - Воронка была настоящая, шесть метров. Он её сам подорвал.
- Он её подорвал и ушёл в кусты, - подытожил я.
- Он её подорвал и ушёл в кусты, - повторил Ходько. - А перед этим разулся, снял ремень, вынул книжку и разложил всё в двенадцати метрах.
Он поглядел на меня.
- А Ткачук отошла за щупом, потому что он её послал.
Мы постояли ещё.
- Василий Кондратьевич, а сколько он с вами прослужил?
- Одиннадцать месяцев ровно, - отозвался он.
- И ушёл в августе сорок пятого.
- В августе сорок пятого, - подтвердил он. - Через три месяца после победы.
Я поглядел на поле.
Три месяца.
Он дождался конца войны, отработал ещё девяносто дней, а потом подорвал бомбу и разложил на траве сапог, ремень и красноармейскую книжку.