"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 800

Комната была маленькая, восемь метров, с окном во двор.

Кровать, стол, две табуретки, полка с книгами - и книг было много, десятка три, и половина по технике.

На столе стояла фотография: женщина лет двадцати пяти и мальчик года на два.

- Жена с сыном, - пояснил Ходько, поймав мой взгляд. - Они в Гомеле, у её матери. Я тут в общежитии, комнату дали от завода, а им тут негде.

Он поставил чайник на керосинку.

- Я их на воскресенье вижу.

Мы сели.

И первые сорок минут я честно говорил про сводку по неучтённым объектам, и это было не враньё - сводку я действительно вёл, и вопросы у меня к нему были настоящие.

Он отвечал хорошо.

Он помнил свой район по деревням, помнил, какие поля они прошли и в каком порядке, помнил, где брали больше всего и какого типа.

На третьем часу я перешёл к людям.

- Василий Кондратьевич, а состав у вас какой был?

Ходько поставил кружку.

- Состав, - повторил он. - Состав у меня был тридцать восемь человек на октябрь сорок четвёртого. Из них мужчин призывного возраста - ноль.

- А кто же тогда был? - не понял я.

- Бабы и подростки, - он поглядел в окно. - Двенадцать подростков от пятнадцати до семнадцати. Девятнадцать женщин. И семеро мужиков с ограничением: двое после ранений, один одноглазый, один после туберкулёза.

Он помолчал.

- И трое, про которых я до сих пор не знаю.

Я поставил кружку.

- Это как же не знаете? - переспросил я.

- А так, - Ходько поглядел на меня. - Пришли по разнарядке из райвоенкомата, с бумагами, и всё. Кто они, откуда - не спрашивал. В сорок четвёртом не спрашивали.

Он встал и долил кипятку.

- Товарищ младший лейтенант, а вы ведь не про состав приехали.

Я поглядел на него.

И решил не крутить, потому что человек, который в двадцать три года командовал таким взводом, дурак быть не может.

- Не про состав, Василий Кондратьевич.

- А про кого?

- Про Тишина Семёна Игнатьевича.

Ходько поставил чайник на стол.

Медленно.

И сел.

И вот тут я увидел то, чего не ждал: он не испугался.

Он обрадовался.

- Наконец-то, - выговорил он.

Я молчал.

- Товарищ младший лейтенант, я про него в сорок пятом писал дважды, - начал он, и голос у него пошёл быстрее. - В октябре сорок пятого, когда взвод расформировывали, и в марте сорок шестого, уже отсюда, с завода.

- А кому вы писали? - уточнил я.

- Первый раз в управление, второй раз в военкомат, - он потёр руки. - И оба раза мне не ответили.

- И что вы им писали? - не отпустил я.

Ходько встал и полез под кровать.

Вытащил фанерный чемодан, открыл, покопался и достал общую тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте.

Положил её на стол.

И накрыл ладонью, как накрывают то, что три года не выпускали из рук.

- Я писал, что человек, которого я признал погибшим, погибнуть не мог, - выговорил он. - И что я это понял через неделю, и что мне за это ничего не будет, потому что я не виноват, но проверить надо.

Он поглядел на меня.

- И мне не ответили ни разу. А теперь приехали вы и спрашиваете сами.

Я сидел и глядел на тетрадь.

- Василий Кондратьевич, давайте по порядку, - попросил я. - Четырнадцатое августа сорок пятого года. Расскажите, как было.

Ходько убрал руку с тетради.

- Было так, - начал он. - Поле колхоза «Красный Октябрь», мы его шли четвёртый день. Там в сорок первом бомбили колонну, и авиабомбы лежали по всему полю, штук двадцать, и из них штук шесть неразорвавшихся.

Он налил себе ещё.

- Работали двумя группами. Моя на западной половине, вторая на восточной, между нами метров триста. Тишин был во второй.

- Кто был старшим во второй группе? - уточнил я.

- Никто, - признал Ходько. - У меня на тридцать восемь человек было два сержанта, оба из подростков, и оба на подготовке. Я ставил старшим того, кто лучше работает.

Он поглядел на меня.

- Во второй группе старшим был Тишин.

Я записал.

- Что было дальше? - не отпустил я.

- Дальше в одиннадцать двадцать рвануло, - продолжил он. - Я был в трёхстах метрах, лежал, работал по своей бомбе. Рвануло сзади и справа.

Он помолчал.

- Я прибежал через минуты четыре, потому что бежать по неочищенному полю нельзя, надо по вешкам.

- Что вы там увидели? - спросил я.

Ходько поглядел в кружку.

- Воронку метров шести, - выговорил он. - И двоих своих: женщина Ткачук, сорока лет, контужена, и парень Лобан, шестнадцати, посечён осколками в ноги.

- А остальные четверо? - уточнил я.

- Остальных в группе было четверо, они работали дальше, метрах в семидесяти, их не задело.

Он поднял глаза.

- И Тишина не было.

Я отложил перо.

- Василий Кондратьевич, а кто сказал, что он был у бомбы? - не понял я.

Ходько поглядел на меня так, что я понял: он этот вопрос сам себе задавал три года.

- Ткачук сказала, - ответил он. - Она была контужена, ничего не слышала, и говорила через бумагу, я ей писал вопросы. Она написала: Сеня был у бомбы, я отошла за щупом.

- А что говорил Лобан? - уточнил я.

- Лобан был в тридцати метрах спиной, - он покачал головой. - Он ничего не видел. Он сказал: слышал, как Тишин крикнул «отойди».

Я записал и это.

- А вещи кто нашёл?

И вот тут Ходько выпрямился.

- Вот, - выговорил он. - Вот это и есть главное, товарищ младший лейтенант. Вещи нашёл я сам, лично, и я их вам сейчас опишу так, как видел.

Он сел ближе.

- Сапог лежал в двенадцати метрах от воронки, в сторону кустов. Правый, целый, только оплавлен снаружи.

- Как это оплавлен? - не понял я.

- Оплавлен, - подтвердил он. - А теперь вы мне как специалист скажите: бывает, чтобы сапог от взрыва оплавился снаружи и остался целым?

Я подумал.

- Бывает, но редко, - признал я. - А что с ремнём?

- Ремень лежал рядом с сапогом. В двух метрах, - Ходько поглядел на меня. - Целый. С пряжкой. И не порванный, товарищ младший лейтенант, а расстёгнутый.

Я положил перо на стол.

- Он был расстёгнутый, - повторил я за ним.

- Расстёгнутый, - подтвердил Ходько. - Я его поднял и держал в руках. Пряжка расстёгнута и язычок из дырки вынут.

Мы помолчали.

- А красноармейская книжка где лежала? - уточнил я.

- Книжка лежала под сапогом, - отозвался Ходько. - Не в кустах, не в стороне. Ровно под ним.

Он откинулся.

- Товарищ младший лейтенант, я в сапёрах был с сорок третьего. Я видел, как рвёт человека, раз тридцать. Я вам скажу, как это выглядит на самом деле, если вы сами не видели.

- Я это видел, Василий Кондратьевич.

Он поглядел на меня.

- Тогда вы меня понимаете.

- Понимаю вас, Василий Кондратьевич.

Мы сидели в комнате на восемь метров, в Жлобине, в июле сорок седьмого года, и оба понимали одно и то же, и никому из нас не надо было договаривать.

- Василий Кондратьевич, а почему вы акт написали как написали?

Ходько поглядел в стол.

- Потому что мне было двадцать три года, - выговорил он. - И потому что у меня на поле лежала контуженая баба и посечённый парень, и надо было их вывозить. И потому что у меня срок по полю был до двадцатого августа, а сделано было четыре дня из десяти.

Он потёр лицо.

- И потому что если я напишу «пропал без вести при неясных обстоятельствах», ко мне приедут разбираться, а у меня взвод из баб и детей, и работать станет некому.

Он поднял голову.

- Я написал так, как было проще. И я это знаю про себя три года.

Я молчал.

- А потом, через неделю, я стал считать, - продолжил он. - И насчитал то же самое, что вы сейчас. И написал в управление. А мне не ответили.

- Василий Кондратьевич, а он какой был?

Ходько подумал.

- Тихий, - отозвался он наконец. - И вот это я вам скажу первым делом, потому что это главное. Он был тихий, но не забитый.

- А в чём тут разница? - не понял я.