"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 799
Он снял очки.
- Это была моя вторая ошибка за войну, и она хуже, чем бревно на хуторе.
В комнате стало тихо.
- Хальм, а чему он учился?
Хальм положил очки на стол.
И выговорил то, после чего я в этот день больше ничего не записал.
- Он учился делать так, чтобы на земле нельзя было жить, - отозвался он. - И он выучился этому у меня, потому что я именно этим и занимался четыре года, только называл это иначе.
Мы просидели молча, наверное, минут пять.
Потом он придвинул к себе чистый лист.
- Товарищ младший лейтенант, дайте мне до завтра.
- Чего вам дать? - не понял я.
- Время, - уточнил он. - Я хочу написать вам одну бумагу, и я не могу написать её при вас.
- Почему не можете при мне? - спросил я.
Хальм поглядел на меня поверх очков.
- Потому что я буду её три раза рвать, - признал он. - А рвать бумагу при постороннем неприлично.
Я собрал свои листы и встал.
- Хальм, а что вы собираетесь написать?
Он взял карандаш.
- Я собираюсь написать, как ставлю я, - выговорил он. - По пунктам. Место, глубина, маскировка, признаки.
Он положил карандаш вдоль края листа.
- Он учился у меня. Значит, он ставит, как я, плюс то, что он добавил сам. Первую половину я знаю точно.
Он поглядел на меня.
- Я вам её отдам, и по ней вы будете искать не мины, а места.
***
На другое утро он подал мне четыре листа.
Исписанные с обеих сторон, мелко, без единой помарки - то есть он действительно переписывал.
Называлась бумага так: «Признаки выбора места закладки. Составлено по личной практике 1941–1944 гг.»
И в ней было восемнадцать пунктов.
Я прочёл их все, стоя, прямо у стола, и на четырнадцатом у меня пересохло во рту.
Четырнадцатый пункт был такой.
«В жилой местности лучшее место - там, где человек будет работать руками в наклонном положении: колодезный сруб, порог погреба, грядка у изгороди, край огорода со стороны воды. В этих местах человек не смотрит под ноги, потому что смотрит на работу».
Грядка у изгороди.
Огород в Гнилицах, март сорок шестого года, Витька Соломин, четырнадцати лет.
Я поднял глаза на Хальма.
Он стоял по ту сторону стола и глядел на меня, и по лицу его я понял, что он знает, какой именно пункт я сейчас прочёл, потому что он писал эти четыре листа всю ночь и считал, где я остановлюсь.
- Хальм, четырнадцатый пункт, - выговорил я.
- Я знаю, какой это пункт.
- Откуда вы знаете?
Он отодвинул чернильницу.
- Потому что я написал его первым, - ответил он. - У меня он стоял вторым в черновике. Я перенёс его на четырнадцатое место, чтобы вы дошли до него не сразу.
- Зачем?
- Затем, что первые тринадцать пунктов вы прочтёте как специалист, - он поглядел на меня поверх очков. - А четырнадцатый вы прочтёте как человек. И если бы он стоял вторым, вы бы дальше не читали.
Я сел на табурет.
И прочёл оставшиеся четыре пункта, и они были такие же точные, как первые тринадцать, и от этого было только хуже.
- Хальм, я вам задам вопрос, и вы на него не обязаны отвечать.
- Спрашивайте.
- Вы это писали, думая про мальчика в Гнилицах?
Он снял очки.
И положил их на стол, и стало видно его лицо - узкое, с глубокими складками от носа к углам рта, и с покрасневшими веками, и в это утро он не спал вовсе.
- Нет, - не согласился он. - Я его не знаю. Я про него думать не могу.
Он поглядел на меня.
- Я писал, думая про следующего.
Он надел очки.
- Товарищ младший лейтенант, у вас в стране сто миллионов человек, и половина из них живёт на земле, где мы работали четыре года. Каждый год кто-то будет копать погреб, ставить изгородь и чистить колодец.
Он придвинул к себе объект сто четыре.
- Я не могу вернуть мальчика в Гнилицах. Я могу написать восемнадцать пунктов и отдать их вам.
Он взял карандаш.
- Это очень мало. Но это всё, что имеется у человека, который сидит в комнате три на четыре.
***
Четыре листа я в тот же вечер переписал в двух экземплярах.
Один ушёл Астахову - для рассылки по выездным группам, под грифом «методические указания по поиску, составлено по трофейным материалам».
Фамилию Хальма я в них не поставил.
Не из осторожности, а потому, что подумал: если через двадцать лет молодой сапёр будет читать эти восемнадцать пунктов и увидит немецкую фамилию, он их прочтёт хуже.
А второй экземпляр я оставил себе.
Он и сейчас должен лежать где-то в бумагах управления - четыре листа, исписанных мелким почерком человека, который одиннадцать лет строил мосты, три года ставил заряды и полтора года учил русский язык по словарю в лагере под Минском.
Восемнадцать пунктов.
Я по ним потом работал ещё два года и добавил к ним свои четыре, и в сорок девятом отдал всё это в училище, где из них сделали раздел учебного пособия.
Раздел назывался «Особенности поиска в населённых пунктах и на приусадебных участках».
Про то, кто на самом деле написал первые восемнадцать пунктов, я не сказал никому и никогда, и сейчас говорю в первый раз.
Глава 8
Ходько Крутов нашёл за девятнадцать дней, и я до сих пор не знаю, как.
Он вызвал меня двадцать первого июня и положил на стол справку в четыре строки.
«Ходько Василий Кондратьевич, 1921 г. р., мл. лейтенант запаса. Демобилизован 11.1945. Проживает: г. Жлобин, ул. Пролетарская, 14, кв. 3. Работает: лесопильный завод, мастер сушильного отделения».
- Двадцать шесть лет, - подытожил я.
- Двадцать шесть, - согласился Крутов. - А взводом он командовал в двадцать три.
Он забрал справку.
- Пётр Андреевич, теперь слушайте внимательно, потому что тут есть тонкость.
- Слушаю вас внимательно.
- Тонкость такая, - начал он. - Я его нашёл, но я к нему не поеду и своих не пошлю.
- Почему не пошлёте своих? - не понял я.
Крутов поглядел на меня.
- Потому что к нему приедет мой сотрудник, покажет удостоверение и спросит про акт сорок пятого года, - ответил он. - И этот человек в ту же минуту сообразит одну вещь: что его проверяют за липовый акт.
Он откинулся на спинку.
- И дальше он будет говорить не то, что помнит, а то, что его спасает. И я его не осужу, потому что на его месте я делал бы так же.
Он подвинул ко мне лист.
- А к вам он отнесётся иначе.
- А это ещё почему? - уточнил я.
- Потому что вы сапёр, - он поглядел на мои погоны. - Приедет младший лейтенант из инженерного управления, скажет: составляем сводку по неучтённым объектам, вы в сорок четвёртом работали по Жлобинскому району, помогите вспомнить.
Он постучал пальцем по столу.
- И он вам всё расскажет, потому что это его работа и он ею гордится.
***
В Жлобин я приехал третьего июля.
Город был разбит так же, как всё по этой линии, но лесопильный завод работал - его подняли в сорок шестом, и над ним стоял тот самый запах горячей сосны, который я с детства знаю и люблю.
Ходько я нашёл в сушильном отделении.
Худой, невысокий, в брезентовой куртке, с обожжёнными до красноты руками - в сушилках работают с горячим лесом.
Он выслушал меня, всё время поглядывая в сторону, и когда я сказал «неучтённые объекты», у него на лице ничего не дрогнуло.
А когда я добавил «тридцать первый взвод», дрогнуло.
- Тридцать первый, - повторил он. - Это мой.
- Ваш, Василий Кондратьевич. Потому я и приехал.
Он поглядел на часы над дверью.
- У меня смена до шести.
- Я вас подожду, время есть.
Ходько подумал.
- Товарищ младший лейтенант, а вы надолго в Жлобин?
- На столько, на сколько будет нужно.
И вот тут он в первый раз поглядел мне прямо в лицо.
- Тогда приходите ко мне домой в восьмом часу, - распорядился он. - Пролетарская, четырнадцать, у меня комната. Тут говорить неудобно, тут шумно.