"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 798
- Не в каждом, - поправил я. - Я просмотрел все шестьдесят два до нужного. В сорока шести случаях тело есть. В одиннадцати - части тела и опознание по товарищам. И в пяти, включая наш, - вещи.
Крутов поднял голову.
- Пять из шестидесяти двух.
- Восемь процентов, - подтвердил я. - И это может быть просто статистика. При работе с авиабомбами такое бывает.
- Может быть статистикой, - согласился он. - А может быть и не быть.
Он придвинул к себе бланк.
- Хорошо. Ходько, младший лейтенант, командир тридцать первого взвода. Его будем искать мы, и это займёт месяц.
Он писал и говорил одновременно.
- А вы поедете в лагерь и спросите у своего немца одну вещь. Не фамилию, фамилия у нас теперь есть. Другую.
- Какую именно вещь?
Крутов поднял голову.
- Спросите, чему именно он его научил.
***
Восьмого июня я приехал в лагерь номер сто шестьдесят восемь, в девять двадцать, как всегда.
Хальм работал.
Он поднял голову, отодвинул чернильницу и придвинул ко мне лист с объектом сто четыре.
А я положил на стол чистый лист, взял его карандаш и написал на нём одну строку печатными буквами.
«Tischin Semjon Ignatjewitsch, 1908».
И повернул лист к нему.
Хальм поглядел на эту строку.
Потом снял очки.
Потом положил их на стол, рядом с листом, и посидел так секунд двадцать, глядя перед собой.
- Где вы это взяли? - спросил он наконец.
- В доте у переезда, в четырёх километрах северо-западнее деревни Застаринье, - ответил я. - Одиннадцатое марта сорок четвёртого года. Вы писали лёжа на спине, на балке перекрытия над входом.
Хальм не двинулся.
- Я писал углём.
- Вы писали углём. Уголь сохранился, потому что вода не дошла до балки на ладонь.
Он поглядел на меня.
- Там была вода? - не понял он.
- Дот стоит в низине и затопляется с апреля по июнь, - я подвинул к нему второй лист, на котором был мой чертёж. - Мы качали его двое суток мотопомпой.
Хальм взял чертёж.
И стал его разглядывать - внимательно, как разглядывал всё, и по тому, как он держал лист, я видел, что он сейчас не про Тишина думает.
- Уровень воды в марте сорок четвёртого года был ниже, - выговорил он. - Я входил в дот по сухому.
- Значит, вам тогда повезло, - заметил я.
- Мне не повезло, - не согласился он. - Я не подумал про воду. Я выбрал балку, потому что на балку не смотрят. А надо было выбирать по уровню.
Он положил чертёж.
- Товарищ младший лейтенант, если бы вода поднялась на одну ладонь выше, вы бы сейчас ничего не имели. Это была плохая работа.
Я поглядел на него.
И вот тут во мне что-то отпустило - не прошло, а именно отпустило, как отпускает сведённая мышца.
Потому что он опять, в третий раз за четыре месяца, сказал не «я виноват» и не «я молодец», а «это была плохая работа».
- Хальм, вы понимаете, что вы этой записью сделали?
- Понимаю совершенно точно, - подтвердил он. - Я сделал то, что мог сделать в марте сорок четвёртого года, и больше ничего сделать не мог.
Он надел очки.
- Теперь вы будете меня спрашивать.
- Буду спрашивать, и много.
- Тогда спрашивайте.
Я достал книжку и открыл на чистой странице.
- Чему вы его научили?
Хальм ответил не сразу.
Он придвинул к себе чистый лист, взял карандаш и разделил его вертикальной чертой пополам.
- Я вам отвечу так, как отвечал бы на аттестации, - начал он. - Слева я напишу, чему я его учил. Справа - чему он научился.
Он стал писать.
Писал минуты три, и я не мешал.
Потом повернул лист ко мне.
Слева было семь пунктов.
Расчёт заряда по объёму и по конструкции. Выбор места заложения. Маскировка закладки. Механизмы замедления, три типа. Нажимные датчики, два типа. Обрывные устройства. Служебная маркировка.
Справа было три.
- Только три? - не понял я.
- Три, - подтвердил Хальм. - Он не взял расчёт, потому что для расчёта нужна арифметика, а он считает плохо. Он не взял механизмы замедления, потому что их надо понимать. Он не взял маркировку, потому что не знал языка. И обрывные устройства он не взял - он их боялся.
Он показал карандашом на правую колонку.
- Он взял выбор места. Маскировку. И нажимной датчик.
Я поглядел на эти три строки.
И у меня похолодело в затылке.
Потому что это был полный набор для того, чтобы ставить в мирное время.
Расчёт не нужен - заряд маленький, двести граммов. Механизм замедления не нужен - датчик ждёт сам. Маркировка не нужна - он и не собирался, чтобы кто-то снимал.
А выбор места и маскировка - это как раз то, из-за чего человек находит железку у себя на огороде.
- Хальм, а он понимал, что берёт?
- Он понимал лучше меня, - признал Хальм. - Я это понял только здесь, в лагере, когда раскладывал по памяти.
Он положил карандаш.
- Товарищ младший лейтенант, я вам объясню, а вы решите, верить или нет. Я учил его для войны. Я думал, что он ленив и глуп, потому что он не взял шесть пунктов из семи.
Он поглядел на меня.
- А он не был ленив. Он брал только то, что ему пригодится потом.
Он снял очки.
- Он с самого начала учился не воевать.
- Хальм, расскажите мне, как он у вас появился.
Он отодвинул чернильницу к краю стола - тот самый жест, которым встречал меня каждое утро, - и, оказывается, он им не только здоровался. Он им освобождал место для разговора.
- Двадцать шестого января сорок четвёртого года я получил приказ, - начал он. - В приказе было написано: для усиления работ прикомандировывается вспомогательный персонал из местного населения, один человек.
Он поглядел на меня.
- Товарищ младший лейтенант, вы понимаете, что это за формулировка?
- Понимаю. Это чернорабочий.
- Это чернорабочий, - подтвердил он. - Копать, носить, подавать. За четыре года у меня таких было около сорока, и я ни одного не помню в лицо.
Он положил ладони на стол.
- Он приехал двадцать восьмого. Один, на попутной машине, с бумагой и с мешком.
- А как он выглядел? - уточнил я.
Хальм подумал.
- Как рабочий тридцати шести лет, - отозвался он. - Среднего роста. Очень широкие кисти. Лицо такое, которое не запоминается, и это я тогда отметил.
- Почему вы это отметили? - не понял я.
- Потому что я двенадцать лет нанимал людей на стройки и научился смотреть на лица, - он поглядел на меня. - Есть лица, которые видишь один раз и помнишь. Есть, которые видишь сто раз и не помнишь. Его лицо было второе.
Он снял очки.
- Через три дня я понял, что мне прислали не чернорабочего.
- А как именно вы это поняли?
- Я послал его за инструментом, - выговорил Хальм. - Я сказал: принеси клещи. Я сказал это по-немецки.
Он положил очки.
- Он принёс клещи.
Я поставил перо.
- То есть он знал немецкий.
- Он знал немецкий примерно как я сейчас знаю русский, - уточнил Хальм. - Плохо, но достаточно. И он это скрывал, потому что при мне он всегда ждал, чтобы я показал рукой.
Он поглядел на меня.
- В тот раз я не показал рукой. Я стоял к нему спиной.
Он помолчал.
- Товарищ младший лейтенант, чернорабочего из местного населения, знающего немецкий язык и это скрывающего, ко мне прислали не для того, чтобы он копал.
- И что вы тогда сделали? - не отпустил я.
- Я стал его учить, - признал он. - А что я мог сделать? Доложить я не мог: приказ был подписан не моим начальником. Отказаться я не мог по той же причине.
Он сложил руки.
- И тогда я сделал третье. Я стал учить его плохо.
Я поднял голову.
- Это как же плохо? - не понял я.
- Не плохо, а не полностью, - поправил Хальм. - Я показывал ему работу, но не показывал причины. Я говорил: ставь сюда. Я не говорил: потому что.
Он поглядел на меня.
- Я полагал, что человек, который знает «куда» и не знает «почему», ничего не сможет сделать один.