"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 794

Дошёл и встал.

Капсюль-детонатор отсырел.

Одна-единственная причина: в дот всю весну сорок пятого шла вода, и отсырело гнездо.

- Товарищ младший лейтенант, а это значит что? - окликнул Сазонов от проёма.

Я поглядел на боёк, стоявший вплотную к капсюлю.

- Это значит, что он сработал, - отозвался я. - Только не взорвался.

Никифоров за спиной перекрестился, и я сделал вид, что не заметил.

Надписи в первом доте не было.

Была маркировка: номер, дата, вес, вид заряда - всё по инструкции, углём, на левой стене у входа, в тридцати сантиметрах от пола.

Я стоял на коленях и светил на неё минут десять.

Почерк был его. Тот самый: печатные буквы, наклон вправо, цифра «семь» с перечёркиванием.

Ничего больше.

Я обошёл весь дот по кругу, простучал каждую стену, посветил в каждый угол и под конец даже выгреб кострище, потому что мало ли.

Ничего.

Вечером, в избе под Барановичами, Сазонов подсел ко мне с блокнотом.

- Товарищ младший лейтенант, я записал и не понял. Объясните?

- Чего ты не понял? - уточнил я.

- Вы по раковинам нашли, - он показал свою запись. - А как вы догадались на раковины смотреть?

Я подвинул к себе его блокнот.

- Сазонов, а ты знаешь, чем литой бетон отличается от раствора?

- Наверное, составом.

- Составом тоже, - согласился я. - Но главное - воздухом. Литой бетон трамбуют, и в нём остаётся воздух, потому что трамбуют плохо. А заплату мажут мастерком в четыре слоя, и воздуха в ней нет.

Я нарисовал два прямоугольника.

- Поэтому у литого поверхность рябая, а у заплаты гладкая. Понял?

- Теперь понял.

- Уверен? - не поверил я, и сам удивился, чьим голосом это выговорил. - Ты понял факт. А работает это не так.

- А что тогда работает? - не понял он.

Я отодвинул блокнот.

- Работает привычка спрашивать, почему тут не так, как везде, - я поглядел на него. - Ты в дот вошёл и увидел стену. А я вошёл и увидел, что на стене есть место, где нет оспин.

Сазонов подумал.

- Товарищ младший лейтенант, а как эту привычку наживают?

- Плохо наживают, - признал я. - У меня она от того, что я один раз пропустил.

Он поглядел на меня и не стал спрашивать, что было, когда я пропустил.

Вот за это я его и запрашивал у Астахова.

Второго объекта мы в тот день не увидели.

К деревне Застаринье вела единственная дорога, и по весне она стояла под водой на протяжении километра.

Пришлось обходить.

Обошли на другой день, пешком, с людьми из деревни, и провожатый - дед Игнат, лет семидесяти, в брезентовом плаще - привёл нас к переезду в третьем часу.

Переезда не было.

Была насыпь, с которой в сорок четвёртом сняли рельсы, и просёлок, пересекавший её наискось.

И дот.

Он стоял с северной стороны насыпи, метрах в двадцати, и был виден весь: серый бетонный купол, две амбразуры, забитые землёй, и вход с тыла.

А перед входом стояла вода.

- Товарищ младший лейтенант, туда не пройдёшь, - доложил дед Игнат. - Там низина. Она у нас с апреля по июнь стоит.

Я подошёл к краю и померил щупом.

Восемьдесят сантиметров до дна.

- Игнат Семёнович, а внутри у него что?

- А внутри, милый, по горло, - он показал на себе. - Мы туда мальцами лазили в сорок шестом, до пояса было. А теперь, поди, больше.

Я поглядел на Дрозда.

Дрозд поглядел на меня.

- Ковалёв, вы соображаете, что это значит?

- Соображаю, товарищ капитан, не первый год.

Он сплюнул.

- А я вам всё равно скажу вслух, чтобы вы не обольщались. Надпись углём. Три года под водой.

Мы простояли у этого дота до темноты.

И весь вечер, в избе, где нас поместили, я считал варианты.

Вариант первый: откачать. Насос нам дадут - в Барановичском отряде есть мотопомпа, привезут за сутки. Только вода в низине стоячая и подпитывается снизу, и откачать её из дота значит откачивать всё время, пока работаешь.

Вариант второй: ждать июня, когда сойдёт само.

Вариант третий, о котором я старался не думать: надписи больше нет.

Уголь - это не краска. Уголь держится на шероховатом бетоне за счёт того, что частицы забиваются в поры. Вода его не растворяет, но вода поднимает и сносит всё, что не держится, а за три года подъёмов и спадов…

Я взял бумагу и написал расчёт.

Три года. Четыре сезонных подъёма, четыре спада. Каждый раз уровень проходит по одной и той же полосе стены дважды.

Восемь проходов.

- Ковалёв, вы спать думаете? - окликнул Дрозд с лавки.

- Не думаю ложиться, - отозвался я.

- И правильно, - он повернулся на бок. - Я в сорок четвёртом тоже не спал. Правда, я тогда был моложе и глупее, а вы сейчас старше и глупее.

- Товарищ капитан, а вы бы что делали? - поинтересовался я.

Дрозд помолчал.

- Я бы качал, - подытожил он. - Не потому, что верю. А потому, что если не качать, то вы себе этого не простите, и мне с вами потом работать.

***

Ночевали мы в Застаринье, в избе у деда Игната, и вот там я и услышал то, что потом лежало у меня в голове весь май.

Деревня была не деревня.

Из сорока двух дворов довоенных стояло девять. Остальное было поле с бурьяном и печные трубы, которые не разбирали, потому что кирпич был нужен, а рушить трубу без мужиков тяжело.

Игнат Семёнович поставил самовар и сел напротив.

- Ты, сынок, по какой части? По минной?

- По минной, Игнат Семёнович, из управления.

- А чего ж вы к нам за три года первый раз?

Отвечать на это было нечего, и я не стал выдумывать.

- Не дошли, Игнат Семёнович, - признал я. - Людей мало, а земли много.

Дед покивал.

- Оно понятно, - согласился он. - Ты не подумай, я не в упрёк. Я к тому, что мы тут сами разминировали.

- Это как же сами? - не понял я.

- А так, - он налил мне в кружку. - В сорок пятом Володька Пацук стал ходить. Он в армии был, в пехоте, до Кёнигсберга дошёл, вернулся без двух пальцев.

Игнат отхлебнул.

- Он ходил и снимал. Три года ходил.

- И много он успел снять?

- Он с поля за Долгим болотом сто с лишним штук вытаскал, - старик показал в окно. - Мы по тому полю сеем с сорок шестого. Если б не Володька, стояло бы и сейчас пустое.

Я поставил кружку.

- Игнат Семёнович, а где он теперь?

Дед поглядел на меня.

И вот по тому, как он поглядел, я уже знал ответ.

- В прошлом мае, - выговорил он. - На своей же тропке, которой год ходил. Сложил их у дуба в кучу - он их складывал, а вывозить-то некому, - и вот эта куча и пошла.

Он помолчал.

- Нашли пуговицу.

За столом стало тихо.

Сазонов сидел, опустив голову. Никифоров глядел в кружку.

- Ты не думай, мы на вас не в обиде, - подытожил Игнат. - Мы понимаем, что вас на всех не хватает. Только ты мне вот что скажи, сынок, я тебя одно спрошу.

- Спрашивайте, Игнат Семёнович.

- Володька-то правильно делал или неправильно?

Я подумал над этим вопросом дольше, чем над любым вопросом Хальма.

И ответил честно.

- Неправильно делал, Игнат Семёнович.

Дед не обиделся.

- Ну вот, - согласился он. - И я так думаю. А как правильно-то было?

- Правильно было заявку подать и ждать, - отозвался я.

- Пять лет ждать?

Я поглядел на него.

- Может, и пять, - не стал я спорить.

- А сеять что?

Вот тут я и замолчал, потому что ответа на этот вопрос у меня не было ни в сорок седьмом году, ни потом.

Игнат долил мне кипятку.

- Ты не мучайся, сынок. Я не для того спросил, чтоб тебя уесть. Я для того спросил, чтоб ты знал, как оно у нас считается.

Он поглядел в окно, на бурьян и трубы.

- У вас считается: человек погиб. А у нас считается: Володька сто гектаров поднял и на сто первом лёг.

***

Помпу привезли восьмого мая к вечеру.

Ставили её всю ночь: пришлось сколачивать настил, бить сваи из жердей и тянуть напорный рукав через насыпь, потому что сливать воду обратно в низину было бессмысленно.