"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 793
А про то, что человека, поставившего водокачку под Ковелем, я нашёл ещё в феврале, писать не стал.
Потому что я обещал поглядеть ему в глаза и написать, что поглядел.
А я глядел ему в глаза восьмой час подряд, шесть дней в неделю, второй месяц - и ничего от этого не менялось ни у меня, ни у него, ни у капитана Северцева, которого собирали двое суток и собрали не всего.
Я дописал письмо, заклеил и положил на подоконник, чтобы утром бросить в ящик на вокзале.
А потом сел и составил на отдельном листе то, что должно было уйти Крутову.
Получилось шесть пунктов.
Первый: в декабре сорок третьего года на юге Брянской области работал человек, писавший надписи по методу Хальма, но гвоздём и по штукатурке.
Второй: этот человек к Хальму в тот момент отношения не имел и попал к нему только в конце января сорок четвёртого, по приказу из Бреслау.
Третий: следовательно, он читал надписи Хальма до того, как с ним познакомился, - то есть кто-то давал ему доступ к чужим объектам.
Четвёртый: в феврале или марте сорок четвёртого Хальм оставил на стене дота его фамилию.
Пятый: объектов, подходящих под описание, два, оба в районе Барановичей.
Шестой я писал дольше всех пяти вместе.
«Считаю необходимым выезд группы на оба объекта с моим участием. Предполагаю, что объект, на котором сделана запись, не разминирован, поскольку в списках управления за 1944–1946 гг. не значится».
Я перечитал шестой пункт и приписал ещё одну строку, уже совсем от себя.
«Запись выполнена углём на бетоне. Пролежала три года. Читать её надо сейчас».
Сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман, к очкам.
За окном по Советской прошла полуторка, и фары на секунду выхватили стену дома напротив - ободранную, с остатками довоенной вывески.
На этой стене тоже что-то было написано мелом в сорок четвёртом, и надпись почти сошла, и разобрать можно было одно слово: «проверено».
Я поглядел на него и лёг спать.
Глава 6
Разрешение на выезд Крутов провёл за девять дней, и это был, насколько я понимаю, рекорд.
Он вызвал меня двадцать девятого апреля и положил на стол два листа.
- Пётр Андреевич, читайте и запоминайте, потому что с собой вы их не возьмёте.
Я прочёл.
Первый лист был предписание за подписью Астахова: выезд инженерной группы в Барановичский район с шестого по двадцатое мая, задача - обследование двух объектов по данным военнопленного Хальма.
Второй был короче и без штампа.
«Объект № 2 (дот у переезда, 4 км сев.-зап. дер. Застаринье) в списках разминирования 1944–1946 гг. не значится. Объект № 1 (дот при бывш. складе ГСМ) проверен в октябре 1944 г., заключение: чисто».
- Чисто, - повторил я вслух это слово.
- Вот именно, - собеседник кивнул. - Пётр Андреевич, я вам эту строчку показываю не для сведения. Я вам её показываю, чтобы вы поехали туда с правильной головой.
Он забрал листы.
- В сорок четвёртом году по этому району прошли за два месяца и закрыли триста объектов. Вы понимаете, как они их закрывали?
- Понимаю, товарищ подполковник. Обошли, простучали, расписались.
- Обошли, - согласился он. - Люди были после наступления, половина необученные, сроки - от Москвы. И я вам скажу прямо: половина тех «чисто» я бы не подписал.
Он убрал листы в стол.
- Поэтому первый объект вы проверите так, будто в нём точно что-то есть.
***
Выехали шестого мая.
Группу дали из Барановичского отряда: старший лейтенант Чумак, тридцати двух лет, местный, из-под Слуцка, и с ним шестеро. Плюс Дрозд, которого я выпросил у Гомельского отряда через Астахова, и с ним Никифоров и Сазонов.
Сазонова я запросил лично, и Астахов на меня за это поглядел.
- Ковалёв, вам этот мальчик зачем?
- Затем, что он однажды уже отошёл на два шага, - пояснил я. - Такие потом работают лучше всех.
Дрозд, когда я его встретил на станции в Барановичах, поглядел на меня и хмыкнул.
- Ковалёв, а вы, оказывается, злопамятный.
- В каком это смысле злопамятный? - не понял я.
- В хорошем, - он поставил чемоданчик. - Вы человека один раз за ремень вытащили и теперь его всю жизнь за этот ремень водить будете.
Сазонов за зиму вырос.
Не ростом - он и так был длинный. Шинель на нём была уже не новая, на левом рукаве стояла аккуратная штопка, и планшет он больше не носил на груди, а перекинул назад, как носят те, кому приходится ложиться.
И сел он в машину не первым.
Он сел последним, с той стороны, откуда видно дорогу.
Я это заметил и ничего не сказал.
Первый объект стоял в шести километрах от Барановичей, у бывшего склада горюче-смазочных материалов, от которого остались только бетонные основания цистерн и обвалованный вал.
Дот был наш, сорок первого года.
Двухамбразурный, с тыльным входом, засыпанный до половины и заросший бузиной так, что мы его нашли только по приметам, которые дал Хальм: «сорок два шага от угла обвалования на северо-восток, вход развёрнут от дороги».
Сорок два шага.
Я отсчитал их сам, от угла вала, и вышел ровно на заросли.
- Товарищ старший лейтенант, а вы говорили, тут ничего нет, - окликнул Чумака Сазонов.
- Я говорил, что по бумаге чисто, - отрезал Чумак. - Ты бумагу с землёй не путай, ты её в руках не держал.
***
Вход мы откапывали полдня.
Работа простая и очень поганая: землю снимают понемногу, короткими штыками, и через каждые пять сантиметров прощупывают щупом, потому что немцы любили ставить на завалах входа.
К двум часам открыли проём.
Изнутри пахнуло сыростью и тем особенным холодом, какой стоит в бетоне круглый год.
Я лёг у проёма и посветил фонарём.
Потолок - метр двадцать. Стены серые, с раковинами. На полу мусор, тряпьё, стреляные гильзы наших трёхлинейных патронов и немецкие сигаретные пачки.
И кострище посередине.
- Товарищ капитан, тут жили, - доложил я.
Дрозд подошёл и лёг рядом.
- И когда тут жили? - уточнил он.
- Не знаю, - признал я. - Костёр старый, зола слежалась.
- Партизаны тут стояли? - уточнил он.
- Или просто люди, - я повёл фонарём. - Тут в сорок четвёртом деревни выжгли, народ по зиме где попало жил.
Я поглядел на кострище ещё раз.
И мне стало нехорошо.
Потому что если тут жили люди после того, как Хальм поставил заряд, то заряд либо снят, либо не сработал, либо стоит там, где человек не ходит.
А человек в тесном доте ходит везде.
***
Работали мы в доте до вечера и весь следующий день.
Заряд был.
Он стоял в тыльной стене, в нише за бетонной заплатой, и заплата была сделана так хорошо, что Дрозд, простучав стену дважды, оба раза её пропустил.
Нашёл я её по раковинам.
Бетон сорок первого года был литой, с воздушными раковинами по всей поверхности - мелкими, частыми, как оспины. А на участке сорок на шестьдесят сантиметров раковины кончались.
Заплата была из раствора, и раствор был плотнее.
- Товарищ капитан, дайте мне свет сбоку.
Никифоров подвёл фонарь под углом.
И на стене проявилось то, чего не видно при прямом свете: прямоугольник с чуть иной фактурой, аккуратно затёртый по краям и присыпанный, пока не схватился, бетонной пылью.
Дрозд поглядел на это молча.
- Он его ещё и запылил, - подытожил он наконец.
- Он его запылил, пока раствор был мокрый, - поправил я. - Чтобы фактура совпала.
Чумак, который стоял снаружи и слушал через проём, выругался.
- Товарищ младший лейтенант, а вы говорите, он инженер.
- Он инженер и есть, товарищ старший лейтенант.
- Инженер, - повторил Чумак. - У меня такого инженера в сорок четвёртом взвод бы неделю искал и не нашёл.
***
Разбирали мы заплату четыре часа.
И когда открыли, я понял, почему тут могли жить люди и не взлететь.
Заряд был мёртвый.
Двадцать четыре килограмма, механизм замедления на восемнадцать месяцев, поставлен, судя по всему, в марте сорок четвёртого. Ампула лопнула, кислота вытекла, проволока перегорела полностью - и боёк дошёл.