"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 795
Запустили в семь утра девятого мая.
Число это я запомнил отдельно, потому что был он тогда уже праздник, второй по счёту, и в Застаринье с утра у клуба играла гармонь.
А мы стояли по колено в воде у бетонного купола и глядели, как уровень падает на сантиметр в десять минут.
Часов в одиннадцать со стороны деревни пришли люди.
Сперва мальчишки, потом бабы, потом сам Игнат с двумя стариками. Встали на насыпи, метрах в семидесяти, как я велел, и стояли.
Гармонь у клуба играть перестала.
Я поглядел на них с настила и понял одну вещь, которую до того не понимал за четыре года работы.
Мы для них не сапёры.
Мы для них - те, кто наконец пришёл.
Три года они писали заявки, три года им отвечали «в плане на будущий год», три года Володька Пацук ходил по полю сам. А сегодня, девятого мая, приехали военные с машиной, поставили помпу и качают воду из дота у переезда.
И вся деревня встала на насыпи и смотрит.
- Товарищ младший лейтенант, а их не отогнать? - окликнул Чумак.
Я поглядел на насыпь.
- Пусть стоят, - распорядился я. - Только проследите, чтобы дальше жердей не шли.
- Так ведь если рванёт... - не согласился он.
- Если рванёт, там семьдесят метров и насыпь, - я снова поглядел на воду. - А отгонять их сегодня нельзя.
- А почему нельзя? - не понял Чумак.
Я подумал, как это объяснить старшему лейтенанту, который родился под Слуцком и войну прошёл от начала до конца.
И объяснил проще некуда.
- Потому что сегодня девятое мая, товарищ старший лейтенант. Пусть поглядят, как работает их заявка.
***
К полудню вода в доте опустилась до колен.
К трём часам - до щиколотки.
И всё это время я стоял у проёма и не заходил внутрь, потому что заходить было нельзя: в затопленном доте после трёх лет под водой могло быть что угодно, начиная с того же заряда с нажимным датчиком, который прекрасно работает и мокрый, если корпус герметичный.
Первым пошёл я.
Дрозд попытался спорить, и я его оборвал, чего за мной обычно не водится.
- Товарищ капитан, вы меня простите. Но там надпись, и если я её собью сапогом, никто мне её обратно не напишет.
Внутри пахло тиной.
Я полз на локтях по бетонному полу, покрытому слоем чёрного ила сантиметра в три, и светил перед собой.
Потолок метр двадцать.
Стены - гладкий серый бетон с раковинами.
Всё, как он сказал.
Я прошёл дот по кругу, вдоль стен, и не нашёл ничего: ни маркировки, ни заряда, ни ниши, ни заплаты.
И только когда развернулся и пошёл обратно, к выходу, увидел.
Надпись была не на стене.
Она была на потолке.
Точнее - на бетонной балке перекрытия, идущей поперёк над входом, с внутренней стороны, там, куда человек не смотрит, потому что человек смотрит перед собой.
Я лёг на спину в ил и посветил вверх.
И вот тут я понял, почему он писал на коленях.
Не потому, что было низко.
Потому, что он лежал на спине, как я сейчас, и писал над собой, вытянув руку.
Уголь на балке сохранился.
Он сохранился потому, что вода до балки не дошла: максимальный уровень был на ладонь ниже, и полоса этого уровня была видна на стенах отчётливо - тёмная граница, за которой бетон был чистый.
Ладонь.
Три года эта надпись держалась на расстоянии ладони от воды.
Я лежал в иле, на спине, под бетонной балкой, и читал.
Первая строка была служебная: номер, дата - 11.3.44, вес, вид заряда. Знакомый почерк, печатные буквы, семёрка с перечёркиванием.
Вторая строка была длинная.
Я прочёл её четыре раза, прежде чем позвать кого-нибудь, и при этом у меня тряслась рука с фонарём, и я её придерживал второй.
В ней было написано по-немецки следующее.
«Заряда здесь нет. Я его снял. Того, кто придёт после меня, зовут -»
И дальше шло имя.
Имя было написано латиницей и русскими буквами одновременно - сперва латиницей, потом, ниже, в скобках, кириллицей, крупно, чтобы не ошиблись.
Кириллическая строка была смазана.
Не смыта водой - смазана рукой. Кто-то провёл по ней ладонью, пока уголь был свежий, и провёл один раз, слева направо.
От неё осталась первая буква и хвост последней.
Латинская строка сохранилась полностью.
Я лежал в иле под балкой и глядел на неё, и мне было уже не холодно и не мокро, и сердце у меня стучало так, что я слышал его в затылке.
Потому что фамилия была русская.
И я её знал.
Не лично. Я знал её так, как знаешь фамилию из документа, который читал давно и не придал значения.
Я закрыл глаза и стал вспоминать, откуда.
И вспомнил через полторы минуты.
Я видел её в сорок четвёртом году, в Гомеле, в списке личного состава, который мне дали для проверки по другому поводу.
Список был не наш.
Это был список сапёрного взвода, сформированного в сорок четвёртом году из местного населения для работ по разминированию.
- Ковалёв! - заорал Дрозд снаружи. - Вы живы там?
- Жив, - отозвался я и не узнал своего голоса. - Товарищ капитан, зовите Сазонова с блокнотом. И карандаш дайте химический, не простой.
- Зачем химический?
- Затем, что простой по мокрому не пишет.
Сазонова я поставил у входа и диктовал ему двадцать минут, лёжа на спине.
Диктовал по буквам.
Он записал латинскую строку, потом первую букву кириллической и хвост последней, потом номер, дату и вес, а потом я велел ему переписать всё это второй раз, на другой лист, и второй лист отдал Дрозду.
- Товарищ капитан, спрячьте.
- А куда мне его спрятать? - не понял он.
- Куда хотите, но отдельно от первого, - я выбрался из проёма и сел на бетон. - И если со мной что случится до Минска, отвезёте лично полковнику Астахову в руки.
Дрозд поглядел на меня очень внимательно.
- Ковалёв, что там написано?
Я подумал, что ему ответить.
И сказал ровно ту часть правды, которую имел право сказать.
- Там написано, что заряда здесь нет, потому что немец его сам снял в марте сорок четвёртого года.
Дрозд помолчал.
- Сам снял, - повторил он. - Свой собственный заряд.
- Свой собственный, поставленный в марте.
- А зачем он это сделал? - не понял Дрозд.
Я поглядел на дот, на воду, на насыпь без рельсов и на просёлок, уходивший к Застаринью, где у клуба всё ещё играла гармонь.
- Затем, товарищ капитан, что ему надо было место под другое.
***
В Минск я вернулся двенадцатого мая и в тот же вечер сидел у Крутова.
Не в скверике. В комнате двадцать два.
Он прочёл оба листа - тот, что вёз я, и тот, что вёз Дрозд, - и сличил их, как сличают показания.
Потом отложил и долго молчал.
- Пётр Андреевич, латинскую строку я прочесть могу, - начал он. - Немецкого не знаю, но буквы вижу. Фамилия русская.
- Фамилия русская, это точно.
- И вы её знаете.
- Я её видел один раз, в сорок четвёртом году, в списке, - подтвердил я. - И я не помню ни имени, ни отчества, ни года рождения. Я помню только, что список был по Гомельской области и что это был взвод разминирования из гражданских.
Крутов положил ладонь на стол.
- Из гражданских, - повторил он.
- Из гражданских, товарищ подполковник. В сорок четвёртом такие взводы формировали из местных, кого не взяли в армию: подростки, женщины, мужики с ограничением по здоровью. Учили две недели и пускали на поля.
Он встал.
И подошёл к окну, и простоял там дольше, чем обычно.
- Пётр Андреевич, вы понимаете, что вы сейчас сказали?
- Понимаю, товарищ подполковник.
- Ни черта вы не понимаете, - он повернулся, и я в первый раз увидел, что Крутов может повысить голос. - Вы сказали, что человек, которого немцы готовили в Бреслау, после освобождения области пошёл к нам во взвод разминирования.
Он подошёл к столу.
- И два года ходил по полям с нашим щупом. С нашей бумагой. По нашим спискам.
Он сел.
- И имел доступ ко всему, что мы находили и что мы не находили.