"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 792
Хальм встал.
И опять прошёлся по комнате - три шага к двери, три обратно, и на обратном пути остановился у печки и постоял к ней спиной.
- Это писал не я, - выговорил он.
Я медленно положил перо на стол.
- Как это не вы?
- Так это, что я в Клинцах не работал ни одного дня, - он повернулся. - Клинцы - это Брянская область, юг. Мой участок в декабре сорок третьего был западнее на двести километров.
Он подошёл к столу.
- И я никогда не писал гвоздём. Я писал углём, потому что уголь можно стереть рукавом, если войдёт начальник.
Он сел.
- Товарищ младший лейтенант, кто-то писал такие же надписи на моём участке и рядом с ним.
Я сидел и считал.
Декабрь сорок третьего года.
Февраль сорок четвёртого года - Хальм понял, кого ему прислали.
Между этими двумя датами было два месяца.
- Хальм, а ученик появился когда?
- В конце января сорок четвёртого, - отозвался он. - Приказ пришёл двадцать шестого.
- А до января он где был?
Хальм поглядел на меня.
И я увидел, как он это соображает - быстро, в три хода, как соображал всё.
- До января он был там же, - выговорил он. - Просто не у меня.
Он придвинул к себе чистый лист.
- Товарищ младший лейтенант, я имею вопрос, и он неприятный. Вашу четвёртую надпись вы читали в декабре. Мою третью вы читали в октябре.
- Так оно и было.
- Между ними два месяца, - он стал чертить. - За два месяца человек научился писать так же, как пишу я.
Он поднял голову.
- Это значит, что он читал мои раньше, чем я его увидел.
***
Мы работали в тот день до пяти.
Он отдал мне девяносто восьмой и девяносто девятый, и оба легли ровно, без затруднений, и я понял, что он выкладывается, потому что ему нужно было чем-то заполнить то, что случилось утром.
А в половине пятого он отложил карандаш.
И выговорил то, ради чего, наверное, и был весь этот день.
- Товарищ младший лейтенант, я должен вам сообщить одну вещь, - начал он. - Я думал про неё два месяца и решил только сегодня, когда вы положили на стол очки.
Я закрыл тетрадь.
- Сообщайте, я записываю.
- На одном объекте я написал то, чего писать не имел права даже по своим меркам, - признал он. - Не указание. Не предупреждение. Другое.
- Что именно вы там написали? - не понял я.
Хальм снял очки.
- Я написал там фамилию человека.
Я положил перо.
- Чью именно фамилию? - переспросил я.
- Того, про кого вы меня не спрашиваете уже месяц, - выговорил он. - Я заметил, что вы не спрашиваете. Я понял, почему вы не спрашиваете. И я решил, что раз вы не спрашиваете, то я скажу сам.
Он поглядел на меня.
- Я написал фамилию своего ученика.
В комнате стало очень тихо.
- Зачем вы её написали? - не понял я.
- Затем, что в феврале сорок четвёртого года я понял, кого мне прислали, - выговорил он. - И понял, что доложить я не могу, потому что его прислали из Бреслау и приказ подписал не мой начальник.
Он положил очки на стол.
- И тогда я сделал единственное, что мог сделать инженер. Я оставил запись.
Он поглядел на меня.
- На стене. Углём. В расчёте на то, что через десять лет кто-нибудь спустится туда с фонарём и прочтёт.
Я сидел и глядел на него.
- Хальм, а где этот объект? - уточнил я.
Он молчал секунд десять.
- Вот это и есть моя главная беда, товарищ младший лейтенант, - признал он. - Он в тех сорока одном, которые я помню приблизительно.
Он надел очки.
- Я помню стену. Я помню, чем писал. Я помню, что писал.
Он поглядел мне в глаза.
- Я не помню, где эта стена.
Мы просидели над этим до половины седьмого, и сержант за дверью два раза напоминал про режим, и оба раза я отправлял его к начальнику лагеря.
Потому что задача была ровно та, которую я умею решать.
- Хальм, будем сужать, - начал я. - Вопрос первый: вы его написали до февраля сорок четвёртого или после?
Он подумал.
- После. В феврале или в марте.
- Почему не раньше? - не понял я.
- Потому что раньше я не знал, кто он, - уточнил он. - Я это понял в феврале.
Я записал.
- Тогда второй вопрос. С февраля по апрель сорок четвёртого вы работали где?
Хальм закрыл глаза.
И сидел так секунд двадцать, и я не мешал, потому что за два месяца выучил: когда он закрывает глаза, он идёт по дороге от того места, где стояла машина.
- Три участка, - выговорил он наконец. - Первый - юго-западнее Минска, вдоль шоссе. Второй - Барановичи и к югу. Третий - Пинское направление, но там я был неделю и поставил мало.
- Сколько объектов на все три участка? - уточнил я.
- Двадцать два.
Я записал и подчеркнул.
- Из этих двадцати двух сколько в сорока одном приблизительном?
Хальм открыл глаза.
И вот тут я увидел, как он понимает, что я делаю.
- Из них четырнадцать.
- Уже лучше, - я подвинул к себе чистый лист. - Теперь третий вопрос, и он главный. На чём вы писали?
- Я не понял вашего вопроса, - признал он.
- На какой поверхности, - пояснил я. - Вы говорите: я помню стену. Какая стена? Кирпич, бетон, штукатурка, бревно?
Хальм замер.
И я по лицу увидел, что попал.
- Бетон, - выговорил он. - Гладкий бетон, серый, с раковинами. Я помню, что уголь шёл плохо и я дважды его обламывал.
Я записал.
- Отлично. Из четырнадцати сколько с бетонными стенами?
Он стал перебирать в памяти, шевеля губами, и я видел, как он проходит их одну за другой.
- Шесть, - подытожил он. - Может быть, семь. Один я не помню по материалу.
Четырнадцать стало семью.
- Хальм, четвёртый вопрос. Надпись была высоко или низко?
- Она была на уровне глаз, - отозвался он.
- Ваших глаз или глаз человека, который войдёт?
Он поглядел на меня.
И снял очки.
- Товарищ младший лейтенант, это очень хороший вопрос, - признал он. - Я писал стоя на коленях.
- Почему на коленях? - не понял я.
- Потому что там было низко, - он показал ладонью над столом. - Я не мог встать в полный рост.
Я отложил перо.
- Тогда это не подвал.
- Почему это не подвал? - не понял он.
- Потому что в подвале не бывает бетонных стен с раковинами и потолка в метр двадцать, - я пододвинул к нему лист. - А вот в чём бывает?
Хальм поглядел на лист.
И выговорил то, что я уже знал.
- В доте, - отозвался он. - Или в бетонной трубе под насыпью.
Он надел очки.
- Это дот. Я вспомнил. Это был наш дот, оставшийся от сорок первого года, и мы его использовали как готовое укрытие.
Из семи стало два.
Я записал оба, поставил дату и расписался, и Хальм поглядел на эту подпись с таким выражением, какого я у него ещё не видел.
- Товарищ младший лейтенант, мы за час сделали то, чего я не мог сделать два месяца.
- Вы это могли, - не согласился я. - Вы просто спрашивали себя «где», а спрашивать надо было «на чём».
Он покивал.
- Это у вас метод.
- Это метод, - подтвердил я. - Он не мой, я его тоже у кого-то взял.
***
В общежитие я вернулся в десятом часу.
Дорохов уже спал, и я не стал зажигать лампу - сел к окну, к свету с улицы, и достал тетрадь.
Ту самую, в клеёнчатом переплёте, с загнутым углом.
Я открыл её на странице, где были срисованы четыре надписи, и долго глядел на четвёртую, прочерченную гвоздём по штукатурке цоколя водонапорной башни в Клинцах, в декабре сорок третьего года.
Тогда я решил, что это Хальм.
Четыре года я считал, что это Хальм, и по этой надписи я в сорок четвёртом вычислил три объекта, и все три оказались верны.
А сегодня выяснилось, что писал её человек, который сейчас ездит по Смоленщине в пиджаке и сапогах и спрашивает у старых сапёров, что было написано на стенах.
Я перевернул страницу и стал писать письмо Панкратову.
Написал, что доехал, что на работе всё по-прежнему, что очки лежат у меня в кармане и что я его просьбу помню.