"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 791

- Про те, которые вы писали углём. На стенах, у входа, на балках. Я их читал четыре раза, и последний раз - на хуторе в июне сорок третьего.

Хальм долго молчал.

И вот тут он в первый раз за два месяца сделал то, чего не делал никогда: он встал из-за стола и прошёлся по комнате.

Три шага к двери, три обратно.

- Товарищ младший лейтенант, вы их запомнили? - уточнил он.

- Я их запомнил дословно, все до одной.

- Все четыре?

- Все четыре, - подтвердил я. - И я их четыре года никому не показывал.

Он остановился.

- Прочтите мне ту, что на хуторе.

Я закрыл книжку.

И прочёл наизусть - по-немецки, как было написано углём на кирпичной кладке над входом в погреб, крупными печатными буквами, в две строки.

Он выслушал.

И сел обратно за стол, и снял очки, и стал протирать их рукавом, и делал это минуты полторы.

- У вас хорошее произношение, - заметил он наконец. - Где вы учили язык?

- Хальм, я задал вопрос.

- Я помню ваш вопрос, - не принял он возражения. - Я собираюсь на него ответить, и я собираюсь ответить полностью, но мне нужно начать с другого места.

Он надел очки.

- Вы знаете, что такое служебная маркировка?

- Знаю, мы её тоже ставили.

- Тогда вы знаете, что она ставится по инструкции, - он придвинул чистый лист и стал чертить. - Номер части, дата, вес, вид заряда. Ставится в укрытом месте, чтобы свои могли снять при возвращении.

Он нарисовал квадрат и вписал в него цифры.

- Вот это половина того, что я писал. Это обязательная часть, и она была на всех ста семнадцати объектах.

- А что было во второй половине? - уточнил я.

Хальм положил карандаш.

- А вторая половина не была предусмотрена никакой инструкцией, - признал он. - И за неё меня могли отдать под суд, если бы кто-нибудь заметил.

Он поглядел на меня.

- Её никто не заметил за три года. Заметили вы.

Я сидел и молчал.

- Товарищ младший лейтенант, я вам объясню, а вы решите, верить или нет, - начал он. - В сорок втором году я поставил свой двенадцатый объект. Мост через приток, небольшой, деревянный.

Он стал чертить дальше.

- И когда я его закончил, я сел на насыпи и сообразил одну вещь, которую до того не сообразил ни разу.

- Какую именно вещь? - не понял я.

- Что этот мост будет стоять дольше, чем война.

Он поглядел на чертёж.

- Я поставил механизм на восемнадцать месяцев. Восемнадцать месяцев - это много. За восемнадцать месяцев сменится всё: фронт, армия, страна. А заряд останется.

Он положил карандаш вдоль края листа.

- И я подумал: кто будет его снимать?

Он поглядел на меня.

- И ответил себе: сапёр. Не солдат, не офицер, не начальник. Сапёр, которого сейчас, может быть, ещё не призвали. Может быть, ему сейчас пятнадцать лет и он ходит в школу.

Хальм сложил руки.

- Вот этому человеку я и стал писать.

Я сидел за канцелярским столом в комнате три на четыре и глядел на него.

- Хальм, вы хотите сказать, что вы писали тому, кто будет снимать?

- Я хочу сказать именно это, - подтвердил он. - Я писал не своим и не вашим. Я писал специалисту, который придёт после и который один поймёт, что там сделано.

Он поглядел в окно.

- Мы с ним никогда не встретимся. Между нами будет пять лет, или десять, или тридцать. Но он придёт, и он будет стоять там же, где стоял я, и он будет думать то же самое, что думал я.

Он повернулся ко мне.

- Мы с ним не враги. Мы с ним коллеги, разделённые временем.

Я записал это слово в книжку.

Разделённые временем.

- У этого есть название? - уточнил я.

Хальм подумал.

- Названия не было, - выговорил он. - Я его придумал для себя и никому не говорил.

Он взял карандаш и написал на чистом листе одно слово.

И повернул лист ко мне.

«Zeitmänner».

- Люди времени.

- Люди времени, - подтвердил он. - Это плохое слово, оно составлено неправильно, но другого у меня нет.

Он забрал лист обратно.

- Вы один из них. И тот, кто найдёт мой сто семнадцатый объект в тысяча девятьсот семидесятом году, тоже будет одним из них.

Я сидел и слушал это.

И у меня в голове стояло то, чего я не мог ему сказать: что я снимал немецкие заряды в двухтысячных годах, что через шестьдесят лет их всё ещё будут находить, и что он сейчас, в лагере номер сто шестьдесят восемь, угадал это точнее, чем всё наше управление вместе с Москвой.

- Хальм, а что вы им писали? - поинтересовался я.

Он ответил не сразу.

- Разное, - признал он. - На первых объектах - предупреждение. Я писал: здесь второй заряд, ищи ниже. Потом я перестал так писать.

- А почему перестали? - не понял я.

- Потому что это была измена, - он выговорил это спокойно. - Прямое предупреждение противнику. Если бы это прочли мои, меня бы повесили в тот же день.

Он поглядел на меня.

- И я стал писать иначе. Я стал писать так, чтобы понял только тот, кто уже стоит внутри объекта и уже видит, как он устроен.

- То есть загадками? - переспросил я.

- Не загадками, - поправил он. - Профессиональными указаниями. Человеку со стороны это ничего не говорит. Сапёру говорит всё.

Я открыл книжку.

И прочёл вторую надпись - ту, что была на балке в сарае под Кромами, в августе сорок третьего.

Хальм выслушал и покивал.

- Вы её тогда поняли?

- Я понял, что это счёт, - признал я. - Только я не понял чего.

- Это счёт шагов от левого столба, - он взял карандаш. - Я писал цифру, а рядом ставил знак, который у нас означал глубину заложения. Тот, кто внутри, поймёт, что это привязка.

Он поглядел на меня поверх очков.

- А тот, кто снаружи, прочтёт число и решит, что это дата.

- Хальм, а третью я вам прочту сам, и вы мне скажете, прав я или нет.

Он отодвинул бумаги.

- Читайте, я слушаю.

Третья надпись была на кирпичной перемычке в подвале маслозавода под Севском, в октябре сорок третьего, и я тогда провозился с ней полночи, а понял только через год.

Я прочёл.

Хальм выслушал и поглядел на меня с чем-то, чего я на его лице раньше не видел.

- И что вы поняли?

- Я понял через год, - признал я. - Там стоит слово, которое означает не «низ», а «под уровнем воды». Это строительный термин, его в сапёрном деле не употребляют.

- И что было дальше? - не отпустил он.

- А дальше я сообразил, что на маслозаводе был бассейн отстойника, и его залило в сорок первом, - я поглядел на него. - И что второй заряд стоял не под полом, а под водой, в бетонной опоре, и что искать его надо было после откачки.

Хальм положил обе ладони на стол.

- Вы его нашли?

- Не я. Я написал в управление, и его нашли в мае сорок четвёртого, когда откачали.

Он молчал секунд пять.

- Товарищ младший лейтенант, я вам сейчас скажу профессиональную вещь, и вы не обижайтесь, - начал он. - Я эту надпись писал три вечера. Я подбирал слово так, чтобы его понял строитель и не понял солдат.

Он поглядел на меня.

- Её прочли за одну ночь, и прочёл её человек, которому по бумаге было двадцать лет.

Он снял очки.

- Я до сегодняшнего дня полагал, что я один такой. Это было неприятно понять.

- А четвёртую я не понял вовсе, - признал я.

- Какую четвёртую?

Я прочёл четвёртую.

Она была короткая, в одну строку, и я нашёл её в декабре сорок третьего на цоколе водонапорной башни в Клинцах, и она отличалась от всех остальных тем, что была написана не углём, а прочерчена гвоздём по штукатурке.

Хальм слушал.

И по мере того как я читал, у него менялось лицо.

Когда я кончил, он снял очки, положил их на стол и поглядел на меня так, будто увидел в первый раз.

- Товарищ младший лейтенант, повторите ещё раз, медленно.

Я повторил.

- Вы уверены, что именно эти слова?

- Я её срисовал в тетрадь в тот же день, - подтвердил я. - Знак в знак, с наклоном букв.