"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 788
Панкратов поставил кружку на стол.
И полез за накладными, и стал сворачивать вторую самокрутку, и делал это очень долго, и я не мешал.
- Пётр, я тебе сперва расскажу, а потом ты меня спросишь ещё раз, - начал он наконец. - Потому что ты спрашиваешь не то.
- Тогда рассказывайте.
Он прикурил.
- Ты к нам пришёл двадцать второго июня. Я тебя принял и в тот же день послал на скат, потому что мне надо было поглядеть, чего ты стоишь.
Он затянулся.
- И ты пошёл. И лёг. И полчаса лежал и не работал.
- Я тогда не мог сообразить, с какой стороны заходить.
- Это я потом понял, - согласился он. - А тогда я лежал в двадцати метрах и думал: всё, дали мне дурака, сейчас он там ляжет навсегда.
Он стряхнул пепел.
- А потом ты стал работать. И я поглядел, как ты работаешь, и у меня, Пётр, внутри всё перевернулось.
- Почему у вас перевернулось? - не понял я.
Панкратов поглядел на меня.
- Потому что ты работал не как боец, - выговорил он. - Ты работал как человек, который уже сто раз это делал и один раз ошибся.
Он помолчал.
- У нас так работали трое на весь батальон, и все трое были кадровые, с финской. А тебе было девятнадцать лет по бумаге.
Он положил самокрутку на край банки.
- Вот с этого я и стал за тобой глядеть.
- И что же вы наглядели? - уточнил я.
- А наглядел я вот что, - он стал загибать пальцы. - Первое: ты не знал ни одной нашей песни. Ни одной, Пётр. Ребята вечером поют, а ты сидишь и рот открываешь не в такт.
Я сидел и молчал.
- Второе: ты не умел крутить самокрутку. Вообще не умел, тебя Ерохин учил на третий день. А по бумаге ты из рабочей семьи, с завода.
Он загнул третий.
- Третье: ты ложку держал не так.
- А как надо было держать? - не понял я.
- А так, как господа держат, - он показал. - Не всей горстью, а вот этак, тремя пальцами. Я на тебя поглядел и подумал: либо из бывших, либо не из наших мест.
Он загнул четвёртый.
- Четвёртое, и это уже было серьёзно. Ты в разговоре два раза сказал слово, которого я не знал.
- Какое именно это было слово?
Панкратов подумал.
- Одно я забыл, - признал он. - А второе помню: «ноль-целых». Ты сказал: «ноль целых восемь десятых метра». Пётр, у нас никто так не говорил. У нас говорили: без малого метр.
Он взял самокрутку.
- Вот тебе четыре штуки. А было их у меня штук двадцать.
Я сидел в сторожке, в Вязьме, в апреле сорок седьмого года, и у меня на спине была холодная рубаха.
Четыре года.
Четыре года я считал, что держался хорошо.
- Николай Фёдорович, а почему вы никому не сказали? - прямо спросил я.
И вот тут он сделал то, чего я не ждал.
Он засмеялся.
Смеялся он тихо и коротко, потому что дышал на три четверти, и от смеха у него перекосило правое плечо.
- Так я же сказал, - подытожил он.
Я поднял голову.
- Кому вы сказали? - не понял я.
- Северцеву, - он отпил из кружки. - Второго июля, в Понырях, после того как погреб разгрузили. Я к нему подошёл и говорю: товарищ капитан, у меня к вам разговор про красноармейца Ковалёва.
Я сидел не дыша.
- И что он вам на это? - не выдержал я.
- А он на меня поглядел и говорит: старшина, я вас слушаю, только сперва ответьте мне на один вопрос, - Панкратов поставил кружку. - Он спросил: старшина, вы считаете, что Ковалёв работает против нас?
- А вы что ему ответили? - уточнил я.
- А я что. Я сказал: никак нет, товарищ капитан. Он работает за нас, и работает лучше всех, кого я видел.
Панкратов поглядел на меня.
- И тогда Северцев мне говорит: старшина, вот и я так считаю. А раз мы с вами так считаем, то давайте с вами условимся: пока он работает за нас, мы с вами не будем выяснять, откуда он такой взялся.
Он помолчал.
- И добавил: а если начнём выяснять - у нас его заберут, и вместо него пришлют кого пришлют.
Я сидел в сторожке и глядел на печку.
Северцев.
Он всё знал с начала июля сорок третьего года.
И работал со мной ещё год.
- Николай Фёдорович, а он больше ничего не говорил? - не отпустил я.
- Говорил, - подтвердил Панкратов. - Он мне сказал третью вещь, и вот её я тебе передам слово в слово, потому что я её четыре года ношу и не знал, кому отдать.
Он выпрямился, насколько мог.
- Он сказал: старшина, у нас война. На войне спрашивают не «кто ты», а «что ты умеешь». А после войны будут спрашивать «кто ты», и тогда ему придётся тяжело. Вот тогда, если мы с вами живы будем, мы ему и поможем.
Панкратов поглядел на меня.
Я сидел и молчал.
- Вот я и помогаю, - подытожил старшина. - Как умею.
Мы просидели молча, наверное, минут пять.
Печка потрескивала, за окном было черно, где-то далеко, на путях, работал маневровый.
- Николай Фёдорович, вы меня простите, - попросил я наконец.
- За что это?
- За то, что я вам четыре года врал, - признал я.
Панкратов отмахнулся здоровой рукой.
- Пётр, ты мне не врал, - не принял он возражения. - Врёт тот, кто выгоду имеет. А ты ходил на скаты и снимал то, чего до тебя никто снять не мог.
Он подкинул щепу.
- Ты мне не соврал ни разу. Ты мне просто не всё сказал. Это, брат, разные вещи, и на войне их отличают лучше, чем в мирное время.
Он поглядел на меня.
- А теперь я тебя спрошу, и ты мне тоже можешь не всё сказать.
- Спрашивайте, Николай Фёдорович, чего уж теперь.
- Ты откуда?
Вот он, вопрос.
Четыре года я боялся, что мне его задаст Крутов, и готовил на него шестнадцать вариантов ответа, и все шестнадцать были враньё.
А задал мне его старшина Панкратов, в сторожке, у печки, и я вдруг понял, что врать не буду.
- Николай Фёдорович, я вам отвечу, и вы мне не поверите.
- А ты отвечай, а верить - это уж моё дело.
Я поглядел на него.
- Я из другого времени, Николай Фёдорович.
Панкратов не пошевелился.
- Это как понимать?
- Буквально понимать, - я поглядел на печку. - Я родился много позже. Я служил сапёром, снимал то, что осталось от этой войны. А в июне сорок третьего я очнулся под деревней, в воронке, и на мне была красноармейская форма.
Старшина взял самокрутку.
Она погасла, и он её раскурил, и делал это, как всё делал, очень обстоятельно.
- Много позже - это сколько?
- Я вам этого не скажу, Николай Фёдорович, - не согласился я.
- Почему не скажешь?
- Потому что вы тогда захотите узнать, чем всё кончится, - я поглядел на него. - А этого знать нельзя никому, и мне в том числе.
Панкратов затянулся.
И покивал - медленно, как кивают собственным мыслям, и я вспомнил, что ровно так же кивал Хальм, и от этого мне стало совсем нехорошо.
- Ну, ясно, - подытожил он.
- Что вам ясно? - не понял я.
- То и ясно, что я себе примерно так и объяснял, - он поглядел в печку. - Я, Пётр, конечно, до такого не додумался. Я думал проще: либо ты из бывших, либо тебя откуда-то нам прислали и велели молчать.
Он помолчал.
- А как ты в сорок пятом мины начал по книжке называть, которой ещё нет, я думать перестал. Потому что тут либо верь, либо не думай.
Он поглядел на меня.
- Я выбрал не думать. Оно спокойнее.
***
Уехать я собирался утренним, в шесть двадцать.
А в одиннадцатом часу, когда я уже собрал вещмешок и Панкратов постелил мне на лавке, он вдруг сел на своей койке и выговорил то, ради чего, наверное, вся эта поездка и была нужна.
- Пётр, я ведь тебе главного не сказал.
Я обернулся.
- Говорите, я слушаю.
- Ко мне летом приезжали, - начал он. - В прошлом году, в июле. Человек один.
Я сел обратно на лавку.
- Какой такой человек? - не понял я.
- Гражданский, - Панкратов поскрёб щетину. - Лет сорока, может, чуть больше. В пиджаке, в сапогах. Документы показал, только я в них не разобрал, у меня очки не те.
- И что он у вас спрашивал? - уточнил я.