"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 787
Это был двенадцатый адрес в моей книжке за три года, и по одиннадцати предыдущим я всё-таки чего-то добился.
Мальчишка вдруг подал голос.
- А вы правда мины снимаете?
- Правда снимаю, четвёртый год.
- А их сколько осталось?
Я поглядел на него.
Двенадцать лет. Значит, родился в тридцать пятом, значит, войну помнит от начала до конца.
И отвечать ему надо было как взрослому, потому что врать таким бесполезно.
- Много осталось, - признал я. - Их будут снимать, когда ты станешь взрослый и когда твои дети вырастут.
Он подумал.
- Это очень долго ждать, - подытожил он.
- Это очень долго, - согласился я. - Поэтому ты запомни одно правило и держи его всю жизнь: если нашёл в земле железку, не трогай её, не бей и не показывай никому. Отойди по своему следу и скажи взрослым.
- А если взрослых нет?
- Тогда запомни место и иди за взрослыми.
Мальчишка кивнул.
Баба поглядела на меня и вдруг стала совать мне варёное яйцо, и отказаться было нельзя, и я его взял.
***
Вязьма оказалась хуже Смоленска.
Смоленск хотя бы строился - там работали краны, там был шум. Вязьма стояла тихая.
Из центра города не осталось почти ничего, и на месте кварталов лежали ровные поля битого кирпича, разобранного и сложенного в штабеля. Штабеля стояли аккуратно, по линейке.
Люди жили по окраинам, в бараках и в землянках, и по улицам ходили вперемешку: гражданские, инвалиды в шинелях без погон и пленные, которых водили на разборку под конвоем.
Артель «Красный металлист» стояла на восточной окраине, за путями: два кирпичных корпуса без крыш, один с крышей, забор из горбыля и ворота.
Сторожка была при воротах.
Я подошёл к ней в четвёртом часу дня.
Дверь была открыта, за дверью топилась печка, и на приступке сидел человек в ватнике и чинил хомут.
Я его узнал сразу.
И одновременно - не узнал совершенно.
Панкратов сорок третьего года был мужик лет сорока пяти, тяжёлый, широкий в кости, с шеей, на которой гимнастёрка не сходилась на верхнюю пуговицу. Он ходил медленно и всегда казался больше, чем был.
Этот был худой.
Ватник висел на нём, как на вешалке. Шея стала тонкой и жилистой, и на ней ходил кадык. Лицо сделалось узким, скулы вылезли, и правое плечо он держал ниже левого - так держат плечо люди, у которых что-то не срослось внутри.
Ему было пятьдесят два года.
Выглядел он на все шестьдесят пять.
- Здравствуйте, Николай Фёдорович.
Он поднял голову от хомута.
И с полминуты глядел на меня, не узнавая, и я успел подумать, что зря приехал.
А потом у него дрогнула рука с шилом.
- Мать честная.
Он положил хомут на приступку.
И стал вставать - медленно, в два приёма, помогая себе левой рукой о косяк.
- Сиди, Николай Фёдорович, не вставай.
- Цыц, - не принял он возражения. - Я перед тобой в сорок третьем вставал и сейчас встану.
Он встал.
И мы стояли друг против друга у ворот артели «Красный металлист», в апреле сорок седьмого года, и я не знал, что делать с руками.
Панкратов это решил за меня.
Он шагнул вперёд и обнял меня, и от него пахло махоркой, дёгтем и тем особенным запахом нежилого тепла, какой бывает в сторожках.
- Живой, - подытожил он мне в ухо. - Ах ты, живой.
Сидели мы в сторожке до самой темноты.
Печка была маленькая, чугунная, и он подкидывал в неё щепу из ящика - по две-три штуки, как кормят. На столе стояла жестяная кружка, лежал хлеб, накрытый полотенцем, и стопка старых накладных, которые он употреблял на самокрутки.
- Ты ешь, - распорядился он и подвинул хлеб. - Ты с дороги, а я тут при пайке.
- У меня свой паёк, я из управления, - не согласился я.
- Из управления, - повторил он и поглядел на мои погоны. - Младший лейтенант. Пётр, а ты почему младший-то до сих пор?
Я не сразу нашёлся.
- Так уж вышло, Николай Фёдорович.
- Ничего у нас так не выходит, - не согласился он. - У нас всё выходит по бумаге. По какой бумаге ты у нас четвёртый год в младших?
Я поглядел на печку.
- По той, что я с сорок пятого был под проверкой.
Панкратов долго молчал.
Потом достал накладную, оторвал полосу и стал сворачивать.
- Проверка, - выговорил он наконец. - А по какому поводу?
- По поводу того, что я слишком много знал про немецкие заграждения.
- Это которые ты нам на хуторе объяснял? - уточнил он.
- В том числе.
Он послюнил край и заклеил.
- Ну да, ну да, - подытожил он. - Знал. Ты, Пётр, тогда знал такое, чего Северцев не знал, а Северцев был не дурак.
Он прикурил от печки.
И вот тут я понял, что разговор, ради которого я ехал шестьсот с лишним километров, начнётся не тогда, когда я его начну, а тогда, когда он сам захочет.
Поэтому я стал спрашивать про другое.
- Николай Фёдорович, а вы как сюда попали?
- Обыкновенно попал, - отозвался он. - Меня в сорок четвёртом, в июле, под Ковелем накрыло. Осколок под правую лопатку, второй в лёгкое.
Он показал папиросой на грудь.
- Второй там и живёт. Его доставать нельзя, он у меня к сердечной сумке прилёг.
- Он у вас болит? - уточнил я.
- Не болит, а мешает, - поправил он. - Дышу я на три четверти. Бегать не могу, тяжёлое не могу, а сидеть и сторожить очень даже могу.
Он затянулся.
- Мне тут ничего, Пётр. Тепло, паёк, начальство не лютое. Восемь лет до пенсии досижу.
- А семья у вас есть? - спросил я.
Панкратов стряхнул пепел в консервную банку.
- Семьи нет, - выговорил он. - Была в Ржеве. Жена и двое. В сорок втором.
Я молчал.
- Ты не думай, я про это спокойно говорю, - он поглядел на меня. - Не потому, что отболело. Отболело оно не отболит. А потому, что если я про это не буду спокойно говорить, я тут повешусь на этих воротах, и кто тогда артель сторожить будет?
Он подкинул щепу.
- Ты лучше скажи, кто живой.
И я стал говорить.
Я говорил, наверное, час.
Про Ромку Соловьёва - что Гриша погиб в июле сорок третьего под Понырями, а Ромка дошёл до Берлина, демобилизовался в сорок шестом и живёт в Курске, работает на дорожном строительстве, и у него дочь.
Про Митрохина, который потерял ногу в декабре сорок третьего, но выучился на бухгалтера и сидит в Калуге.
Про старшину Гурьева, который нашёл заряд в орловской школе и служит теперь в Бобруйске.
Панкратов слушал и курил.
И когда я кончил, он долго ничего не говорил, а потом подытожил так:
- Значит, из отделения нас четверо осталось.
- Четверо, Николай Фёдорович, вместе со мной.
- Из десяти-то.
Он бросил окурок в банку.
- Ну, четверо - это много. У меня знакомый один тут, в артели, у него из роты двое.
***
Часов в восемь он поставил чайник.
И вот тогда, наливая кипяток в кружку, спиной ко мне, начал сам.
- Пётр, ты ведь не с приветом ко мне ехал.
- Не с одним приветом, это правда.
- И не поглядеть, как старик живёт.
- И поглядеть тоже.
Панкратов поставил чайник на печку.
И сел напротив, и поглядел на меня так, как глядел в сорок третьем, когда решал, посылать меня на скат или не посылать.
- Ну спрашивай, чего у тебя.
Я эту минуту готовил четыре года.
И когда она пришла, у меня получилось хуже, чем я репетировал.
- Николай Фёдорович, я хочу спросить вас про июнь сорок третьего.
- Спрашивай, чего уж там.
- Вы тогда, на третьи сутки, отправили Ромку за водой, а меня оставили у входа. Помните?
- Как не помнить.
- И сели рядом и молчали минут двадцать.
Панкратов взял кружку.
- И это помню.
Я поглядел на печку, потому что в глаза ему смотреть было тяжело.
- Николай Фёдорович, вы тогда что-то поняли.
Он не ответил.
- Вы поняли, что я не тот, за кого себя выдаю, - договорил я. - Я это по вашему лицу видел. И я четыре года думаю, что вы тогда поняли и почему ничего не сказали.