"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 789

- Вот тут и начинается, - старшина поглядел на меня. - Он про тебя ничего не спрашивал, Пётр. Он про хутор спрашивал.

Я сидел не двигаясь.

- Что именно про хутор?

- Он спросил: старшина, вы были на объекте в Орловской области в июне сорок третьего? Я говорю: был. Он спрашивает: вы в погреб спускались? Я говорю: спускался, и не раз.

Панкратов понизил голос, хотя нас никто не слышал.

- А потом он спрашивает: а на стене там что-нибудь было написано?

У меня в сторожке стало тихо, как в том погребе.

Надписи.

Надписи углём на стене погреба, которые Хальм оставлял на каждом объекте, и которые я читал в июне сорок третьего, и по которым я потом четыре года его искал.

- И вы что ему на это ответили?

- Я ответил правду, - Панкратов поглядел на меня. - Я сказал: было, товарищ. Было там написано по-немецки, и наш боец Ковалёв это прочёл и перевёл.

Он помолчал.

- А он тогда спрашивает: а что именно там было написано?

- И вы вспомнили? - переспросил я.

- Пётр, я ту стену помню, как эту печку, - он показал на печку. - Я на неё четверо суток глядел. Только я по-немецки не разумею и что там было - не знаю. Я ему так и сказал.

- А он на это что? - не отпустил я.

Панкратов лёг на койку и заложил руки за голову.

- А он посидел, покурил и уехал, - подытожил он. - И больше не появлялся.

Я сидел на лавке, в сторожке, в Вязьме, и считал.

Июль сорок шестого года.

Хальм в это время уже полгода сидел в лагере под Минском и учил русский язык.

Крутов в это время ещё вёл по мне проверку и про надписи знал, потому что они были в моей описи.

А по Смоленщине ездил гражданский человек лет сорока, в пиджаке и сапогах, и спрашивал у демобилизованных сапёров, что было написано углём на стене погреба в Орловской области.

- Николай Фёдорович, а он вам не назвался?

- Назвался, - отозвался Панкратов из темноты. - Только я забыл, врать не буду. Фамилия обыкновенная, русская.

Он повернулся на бок.

- А вот что я не забыл, так это руки.

Я поднял голову.

- А что у него с руками? - не понял я.

- У него на правой ладони мозоль, - выговорил старшина. - Вот тут, под пальцами, поперёк. Такая бывает от лопаты и от кувалды.

Он помолчал.

- Пётр, у человека в пиджаке, который ездит с документами и всех расспрашивает, такой мозоли быть не должно.

Он зевнул.

- Спи. В шесть двадцать твой.

***

Разбудил он меня в половине пятого.

Печка была протоплена заново, на ней стоял чайник, а на столе лежал хлеб и два яйца, и я понял, что он не спал вовсе.

- Николай Фёдорович, зачем вы в такую рань? - не понял я.

- Затем, что мне до тебя дело есть, - не принял он возражения. - Садись, ешь.

Я сел.

Он налил кипятку и сел напротив, и по тому, как он сел, я понял, что сейчас будет главное.

- Пётр, ты вчера про Северцева рассказывал.

- Рассказывал вчера.

- А я тебя не перебил, - он поставил кружку. - А надо было.

Он поглядел в печку.

- Я там был.

Я опустил кусок хлеба.

- Где вы были? - переспросил я.

- Под Ковелем, - выговорил Панкратов. - В июле сорок четвёртого. Я тебе вчера сказал, что меня там накрыло, а откуда накрыло - не сказал.

Он потёр правое плечо.

- Меня накрыло оттуда же.

Я сидел и не дышал.

- Мы в тот день работали по железнодорожной ветке, - начал он. - Северцев приехал утром из отдела, злой, потому что у него сроки горели. Там стояла водокачка и при ней будка.

Водокачка.

Я поставил кружку на стол, потому что рука у меня дрогнула.

- Он взял двоих и пошёл в будку, - договорил старшина. - А я остался у путей, метрах в двухстах, потому что мне с моим весом в подвал лезть было несподручно.

Он помолчал.

- Они там работали час с лишним. Потом двое вышли, а он остался.

- А зачем он остался? - не понял я.

- А вот зачем, - Панкратов поглядел на меня. - Они первый нашли и сняли. И вышли доложить. А он остался поглядеть, чисто ли.

Я закрыл глаза.

Два шага назад.

Человек снимает первый заряд, выпрямляется и делает два-три шага, чтобы поглядеть, - и всё, что я узнал про это в феврале сорок седьмого года в комнате три на четыре, случилось с капитаном Северцевым в июле сорок четвёртого, за два с половиной года до того, как я это узнал.

- Николай Фёдорович, а он там один был? - уточнил я.

- Он остался один.

- И вы это видели?

- Я это слышал, - поправил он. - Видеть там было нечего. Будку разнесло по кирпичу, а меня положило на насыпь и накрыло щебнем.

Он подкинул щепу.

- Меня выкопали через час. А его собирали двое суток и собрали не всего.

Мы сидели молча.

За окном светало, и на путях, за забором артели, кто-то ходил с фонарём.

- Пётр, я к чему это всё, - начал старшина наконец. - Я у него в кармане нашёл одну вещь. Не я нашёл, мне отдали в медсанбате, когда я в себя пришёл. Санитар отдал, потому что знал, что мы с ним работали.

Он встал.

Подошёл к своей койке, поднял матрас и вынул из-под него свёрток в тряпице.

И положил передо мной.

Я развернул.

Внутри лежали очки.

Простая железная оправа. Одна дужка примотана ниткой - чёрной, суровой, в четыре витка, и узел завязан аккуратно, на два раза.

Правое стекло было треснуто наискось.

- Он их с тридцать девятого носил, - выговорил Панкратов. - И дужку эту сам мотал, я видел два раза.

Я сидел и держал их в руках.

И вспоминал, как в феврале, в лагере номер сто шестьдесят восемь, я вошёл в комнату три на четыре, увидел на человеке ровно такие же очки с ниткой на дужке - и у меня внутри всё оборвалось, и я тогда не понял почему.

Теперь понял.

- Николай Фёдорович, а почему вы их три года держали? - не понял я.

- А кому отдавать? - не понял он. - Родных у него нет, я спрашивал. В отдел сдать - их спишут и выбросят.

Он сел.

- Я их держал тебе, Пётр. Только я не знал, живой ты или нет, и адреса у меня не было.

Я завернул очки обратно в тряпицу и положил в нагрудный карман.

- Спасибо вам, Николай Фёдорович.

- Не за что, - отрезал он. - Ты мне лучше вот что пообещай.

- Обещаю, а что?

Панкратов поглядел на меня через стол.

- Ты того, кто эту водокачку под Ковелем ставил, найди, - распорядился он. - И в глаза ему погляди. И мне напиши, что поглядел.

Я сидел в сторожке, в Вязьме, в апреле сорок седьмого года, и в кармане у меня лежали очки капитана Северцева.

И я знал, что человек, поставивший заряд в будке под Ковелем, сидит в ста двадцати километрах от моего рабочего стола, пишет карандашом по восемь часов в день и через неделю спросит меня про объект девяносто восемь.

- Найду, Николай Фёдорович, - пообещал я. - И напишу.

Врать ему было нельзя.

А сказать правду я не мог, потому что правда была такая: я его уже нашёл, я с ним работаю, и я ему вчера чуть не пообещал, что возьму его в комнату, где будут допрашивать его ученика.

***

На станцию он меня проводил.

Шёл медленно, останавливался два раза и оба раза делал вид, что поправляет шапку.

У вагона обнял.

- Пиши, Пётр, - попросил он. - Я тут восемь лет сидеть буду, никуда не денусь.

- Буду писать, обещаю.

- И вот ещё что, - он придержал меня за рукав. - Ты про тот пиджак с мозолью подумай хорошенько.

- Я про него всю ночь думал, Николай Фёдорович.

- Ты не думай, ты вот что сообрази, - старшина поглядел на меня снизу вверх, потому что за три года он стал ниже. - Он ведь ко мне зачем приезжал? Он приезжал узнать, что на стене написано.

Он отпустил рукав.

- А знаешь, что это значит?

- А что это значит?

- Что он те надписи не читал, - подытожил Панкратов. - Он про них знает, а прочитать не может.

***

Поезд тронулся.

И я стоял в тамбуре и глядел, как он уходит по перрону - узкий, в ватнике, с правым плечом ниже левого, - и думал над тем, что он мне выговорил напоследок.