"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 786
- Подрывы на гражданских объектах после сорок пятого года, - я не стал поднимать головы. - Колодцы, мельницы, огороды, подвалы.
Дорохов постоял.
- И что, они как-то ложатся?
Я поглядел на карту.
Они ложились.
Не кучей и не разбросом, а полосой: от Полоцка на юго-восток, через Могилёвскую, в Брянскую, с загибом на Орловскую. Полоса шириной километров в сто пятьдесят.
- Ложатся, - подтвердил я. - И знаешь, на что похоже?
- На что?
- На маршрут, - я поставил последнюю точку. - Человек не сидит на месте. Он идёт.
Дорохов наконец снял шинель.
- Ковалёв, а ты сколько ночей уже не спишь?
- Третью ночь пошла.
- Оно того стоит?
Я поглядел на девятнадцать точек, из которых одна была Гнилицы, и в Гнилицах был огород, и на огороде четырнадцатилетний Витька Соломин показывал приятелям жестяную банку.
- Стоит каждой из них, - подытожил я.
***
В лагерь я приехал на следующее утро, в девять двадцать, как всегда.
Хальм уже работал.
Он поднял голову, отодвинул чернильницу к краю стола - этот жест у него был вместо «здравствуйте» - и придвинул ко мне лист.
- Товарищ младший лейтенант, объект девяносто один. Я имею затруднение с ориентиром.
Я сел напротив и положил перед собой тетрадь.
И три часа мы работали как обычно: он вспоминал дорогу от машины, я задавал вопросы про крепление, и к обеду мы закрыли девяносто первый и девяносто второй.
А про Бреслау я не спросил ни разу.
Он это заметил.
Я увидел, как он это заметил: на втором часу он два раза поднял на меня глаза не по делу, а на третьем - переспросил вопрос, который слышал прекрасно.
И перед самым обедом положил карандаш вдоль края листа.
- Товарищ младший лейтенант, я имею наблюдение.
- Говорите ваше наблюдение.
- Вчера вы не приехали, - выговорил он. - Сегодня вы приехали и не задали мне ни одного вопроса про инструкцию из Бреслау.
Он поглядел на меня поверх очков.
- Это значит, что вчера вам про неё рассказали.
Я молчал.
Хальм снял очки и стал протирать их рукавом - медленно, тщательно, как делал всегда, когда собирался выговорить то, что обдумывал долго.
- Тогда я вам скажу одну вещь и больше не буду её повторять, - начал он. - Человек, фамилию которого я знаю, не был немцем.
Он надел очки.
- Он и сейчас не немец.
Я положил карандаш.
- Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
- Понимаю совершенно точно, - подтвердил Хальм. - Я вам отдал половину.
Он сложил руки на столе.
- Фамилию я не назвал. Я назвал признак. По признаку вы его не найдёте, потому что таких людей у вас много. Но вы теперь знаете, что искать не в лагерях.
- Зачем вы отдали половину?
Он подумал.
И ответил не сразу, а очень обстоятельно, как отвечал на вопросы по объектам.
- Потому что вы вчера не приехали, а сегодня приехали и не спросили, - начал он. - Человек, которому дали приказ спрашивать, спрашивает в первый час. Вы не спросили за три часа.
Он поглядел на меня поверх очков.
- Это значит, что вам не приказали. Это значит, что вы решили сами.
- И что из этого следует?
- Из этого следует, что я имею дело с вами, а не с вашим ведомством, - выговорил он. - А с вами я имею дело второй месяц и знаю, чего вы стоите.
Он придвинул к себе чистый лист.
- Товарищ младший лейтенант, теперь я имею просьбу, и она не по объектам.
- Говорите вашу просьбу.
- Когда вы его найдёте, - Хальм положил ладонь на лист. - Я хочу быть в той комнате.
Я поглядел на него.
- Зачем вам это?
Он снял очки и положил их на стол, и глаза у него были светлые, серые, с покрасневшими от письма веками.
- Затем, что я его учил, - признал он. - И я его учил хорошо. Я имею в этом свою часть, и я хочу поглядеть, что из неё вышло.
Он надел очки.
- И ещё затем, что он ставит их сейчас. Не в сорок четвёртом. Сейчас.
Он придвинул ко мне чертёж объекта девяносто три.
- А это уже не война. Это что-то другое, и у меня нет для этого слова ни на одном языке.
***
Я вышел из лагеря в четвёртом часу и до самой станции шёл пешком, хотя за мной присылали машину.
Четыре километра по раскисшей мартовской дороге, мимо торфяных карт, залитых чёрной талой водой, мимо жердей с трафаретными номерами.
И всю дорогу я думал не про ученика, не про банку из-под консервов и не про полосу от Полоцка на юго-восток.
Я думал про то, что человек, у которого я второй месяц беру показания, только что попросился со мной в одну комнату - и я поймал себя на том, что не сказал ему «нет».
Я вообще ничего ему не ответил.
Я перевёл разговор на объект девяносто три, и мы его закрыли за сорок минут, и это было самое честное, что я мог сделать.
Потому что ответить мне было нечего.
Он был мне нужен. Не как источник и не как пленный, а как единственный человек на земле, который держал в руках ту же доску с той же фаской и понимал, что она означает.
Вот это и есть самое поганое.
Ты можешь всю войну идти по следу одного человека, а потом сесть с ним за один стол - и ровно через два месяца обнаружить, что вы теперь вдвоём идёте по следу третьего.
Глава 4
В Вязьму я приехал двенадцатого апреля, в субботу, поездом Минск - Москва, с пересадкой в Смоленске и с шестичасовым ожиданием на смоленском вокзале.
Ожидание это я запомнил отдельно.
Вокзала в Смоленске не было. Была времянка из досок, поставленная в сорок пятом, с одной печкой на двести человек, и вокруг неё - то, что осталось от города.
Я ходил по перрону и глядел на стены.
Три года прошло, а стены стояли те же: обгорелые, с пустыми окнами, подпёртые брёвнами там, где грозило повалиться. И на каждой третьей - надпись мелом или краской, наша, сорок третьего и сорок четвёртого годов.
«Мин нет. Серёгин».
«Проверено. Ст. серж. Асланов. 14.9.43».
«Осторожно, подвал не проверен».
Вот эту последнюю я разглядывал минут пять.
Сорок третий год. Четыре года стоит надпись, и подвал, надо полагать, так и не проверен, потому что дом нежилой и до него никому нет дела.
А в подвале может лежать что угодно.
Я записал адрес в книжку и на другой день отправил открытку в Смоленское управление, и мне даже потом ответили, что подвал проверен и пуст.
Но это было потом.
От Смоленска до Вязьмы я ехал в общем вагоне, на нижней полке, и напротив меня сидела баба лет пятидесяти с двумя мешками и мальчишка лет двенадцати.
Баба ехала в Гжатск менять соль на картошку.
Мальчишка ехал с ней и всю дорогу глядел в окно, а когда я предложил ему кусок сахару из пайка, поглядел сперва на бабу и только потом взял.
- Вы сами-то не из здешних? - окликнула меня баба на втором часу.
- Из Минска, по служебной надобности.
- А по какой службе, если не секрет?
Я подумал и ответил так, как отвечал всегда.
- По инженерной. Разминирование.
Баба сразу подобралась.
- Товарищ военный, а к нам когда придёте?
- Куда это к вам? - не понял я.
- В Никольское, - она подвинулась ближе. - У нас за околицей поле, двенадцать гектаров. С сорок третьего не паханное.
Я достал книжку.
- Заявку подавали?
- Подавали, милый, три раза, - она загнула пальцы. - В сорок пятом, в сорок шестом и в январе. Нам отвечают: в плане на будущий год.
- И что, никто не пашет?
Баба поглядела на мальчишку.
И понизила голос, хотя в вагоне гремело так, что и в голос было плохо слышно.
- Пашут, товарищ военный. Как не пахать. Хлеба нет.
Она помолчала.
- В позапрошлом годе Гришка Ерёменко запахал две десятины с краю. И ничего, обошлось. А в прошлом за ним ещё двое пошли, и вот там уже не обошлось.
- И много народу подорвалось?
- Один совсем, - она отвернулась к окну. - И конь.
Я записал: Никольское, Вяземский район, поле за околицей, двенадцать гектаров, заявки с сорок пятого.