"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 785

- Понимаю, - подтвердил я. - Я выговорил, что он учился у того, кто сидит у меня в лагере.

Он завязал тесёмки.

- И все двадцать два - на территории, которую немцы оставили в сорок третьем и сорок четвёртом. И все - после сорок пятого года.

Я сидел и считал.

Витьке Соломину было четырнадцать. Он погиб в марте сорок шестого, через два года после того, как немцы ушли из Гнилиц.

Кто-то поставил самодельную мину на огороде через два года после ухода немцев.

- Товарищ подполковник, ученик, - выговорил я.

Крутов поглядел на меня.

- Вот, - подтвердил он. - Теперь вы понимаете, зачем мне сто девятый лист.

Мы просидели в комнате двадцать два до половины третьего.

Он принёс чаю - сам, из коридора, в двух стаканах с подстаканниками, и это было настолько не похоже на Крутова сорок пятого года, что я даже не сразу взял стакан.

- Пётр Андреевич, теперь условия, - начал он. - Слушайте внимательно, я повторять не стану.

Я молча кивнул.

- Первое. Вы продолжаете работать с Хальмом по линии Астахова, как работали. Объекты, описания, выездные проверки - это всё ваше и его, я туда не лезу.

Он отставил стакан.

- Второе. Всё, что Хальм говорит про Бреслау, про полицейскую линию и про своего ученика, идёт ко мне. Напрямую. Не через Астахова.

- Товарищ подполковник, а почему не через Астахова?

- Потому что Астахов честный человек и подошьёт это в дело, - он поглядел на меня поверх стакана. - А дело читают двенадцать человек.

Я подумал.

- А третье условие какое?

- Третье вам понравится меньше, - предупредил он. - Вы не спрашиваете Хальма про ученика прямо.

- Почему мне нельзя спрашивать прямо?

- Потому что он вам соврёт, - Крутов поставил стакан. - Пётр Андреевич, ваш немец два месяца сидел и раскладывал по памяти сто семнадцать объектов. Человек с такой головой понимает, что ученик - это его единственный товар, который ещё не продан.

Он поглядел на меня.

- Он его отдаст последним. И отдаст тогда, когда кончится всё остальное.

Я поставил стакан.

- Товарищ подполковник, а теперь мои условия.

Крутов поднял брови - и я в первый раз за два года увидел на его лице что-то похожее на удовольствие.

- У вас есть условия? - не поверил он.

- У меня оно одно.

- Тогда называйте.

- Панкратов, - начал я. - Старшина Панкратов, Николай Фёдорович, двадцать восьмой отдельный сапёрный батальон. Демобилизован в сорок пятом по ранению. Живёт в Вязьме, работает сторожем при артели.

Крутов молчал.

- Я подавал четыре рапорта на разрешение выезда, и все четыре завернули, - договорил я. - Основание одно: нахожусь под проверкой.

- Вы больше не под проверкой, - поправил он. - Проверка закрыта двадцать шестого января сорок шестого года.

- А рапорта всё равно заворачивают.

Он взял перо и придвинул к себе бланк.

- Заворачивают, потому что в личном деле подшита выписка, а выписку никто не читает, читают штамп, - он стал писать. - Когда вы хотите ехать?

- В апреле, если управление отпустит.

- Управление отпустит, - не отпуская пера, подтвердил он. - Что вам от него нужно?

Тут я мог соврать и сказать, что хочу навестить старика.

Но врал я Крутову двадцать один месяц и знал, чем это кончается.

- Он последний, кто был на хуторе, - признал я. - Северцев погиб. Панкратов живой. И я хочу спросить у него одну вещь, которую не спросил в сорок третьем.

- Какую вещь?

- Это моё дело, товарищ подполковник.

Крутов дописал строку, поставил дату и отложил перо.

- Хорошо, - согласился он. - Пусть будет ваше.

Он подул на бумагу.

И уже у двери, когда я взялся за ручку, окликнул меня так, как окликают, когда весь разговор был ради этого.

- Пётр Андреевич.

Я обернулся.

Крутов сидел за столом, и обе папки лежали перед ним - тонкая и толстая.

- Последний вопрос, и отвечайте сразу, не думая, - попросил он. - Хальм вам называл фамилию?

Я стоял и держался за дверную ручку.

Он ведь мне её действительно не назвал.

Он выговорил ровно так: «Я знаю фамилию одного человека оттуда. Но я вам её не назову, пока не решу, что вы с ней сделаете».

То есть формально ответ был - нет.

- Не называл, - отозвался я.

Крутов поглядел на меня.

И медленно кивнул, и я понял по этому кивку, что он не поверил ни одному слову и что это его совершенно устраивает.

- Идите, - распорядился он. - Машина внизу, вас отвезут.

***

К Астахову я попал в четвёртом часу.

Он выслушал первую половину - про Бреслау, про полицейскую линию, про сто шестьдесят четыре случая, - и по мере того как я говорил, лицо у него делалось всё более неподвижным.

А когда я дошёл до самоделки на огороде в Гнилицах, он встал и прошёлся по кабинету.

- Ковалёв, вы понимаете, что вы сейчас мне принесли?

- Понимаю, товарищ полковник.

- Ни черта вы не понимаете, - он остановился у карты. - Я тут второй год воюю за то, чтобы у меня разминирование считалось инженерной задачей. Чтобы мне давали людей, технику и сроки. А вы мне принесли, что часть моей работы - это не разминирование вовсе.

Он поглядел на карту.

Белоруссия, Смоленщина, Брянщина. Восемнадцать флажков - выездные группы на март.

- Что вы от меня хотите?

- Две вещи, товарищ полковник, - начал я. - Первая: выезд в Вязьму в апреле. Разрешение подписано.

- Кем подписано?

- Подписано им самим.

Астахов хмыкнул.

- А вторая?

Вот вторую я обдумывал всю дорогу от Урицкого.

- Вторая такая, - выговорил я. - Мне нужно, чтобы все заключения экспертиз по подрывам на гражданских объектах за сорок пятый - сорок седьмой год шли ко мне. Не в дело, а лично.

- А это вам зачем?

- Затем, что я хочу знать, где ещё была эта банка из-под консервов.

Астахов вернулся к столу.

И сел, и долго глядел на свои руки.

- Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное, - начал он. - Вы полтора месяца работаете с Хальмом и делаете три с половиной объекта в день. Это лучший результат в управлении. Если вы полезете ещё и в это, вы не потянете оба дела.

- Я потяну оба, товарищ полковник.

- Не потянете, - не принял он возражения. - И знаете почему? Потому что первое дело вам даётся легко, а второе будет вас есть.

Он придвинул бланк.

- Но я подпишу, потому что я двадцать лет в армии и научился отличать человека, который просит работу, от человека, который просит должность.

Он подписал.

- Держите. И вот что, Ковалёв.

- Слушаю, товарищ полковник.

- Про вашу опись, которую он вам не отдал, - Астахов положил перо. - Я не спрашиваю, что там. Я спрашиваю другое: она вам нужна?

Я подумал.

И понял, что за год с лишним впервые честно отвечаю на этот вопрос.

- Нет, - признал я. - Раньше нужна была. А теперь пусть у него лежит.

- Почему теперь не нужна?

- Потому что раньше я боялся, что по ней меня посадят, - я взял бланк. - А теперь по ней ищут человека, который ставит банки на огородах.

***

Вечером я разложил на своём столе в общежитии карту Белоруссии и Смоленщины и стал выписывать то, что запомнил из папки Крутова.

Записывать оттуда он мне не дал ни строчки - и правильно сделал.

Но у меня за три года выработалась привычка, которой я обязан тетради: если нельзя записать, надо запомнить не текст, а порядок. Дата, район, объект, сколько человек. Двадцать два пункта.

Я выписал девятнадцать.

Три вспомнить не смог и оставил пустые строки, чтобы не подгонять.

Потом взял карандаш и стал ставить точки.

Дорохов вернулся в одиннадцатом часу, увидел карту и остановился в дверях, не снимая шинели.

- Ковалёв, это что у тебя?

- Это работа.

- Это не работа, - не согласился он. - Работа у тебя в папке лежит. А это ты для себя делаешь.

Он подошёл и поглядел на точки.

- Что ты тут отмечаешь?