"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 784

Он развязал тесёмки.

Внутри лежал один лист.

Я его узнал сразу, потому что я его сам писал: опись, сделанная моей рукой, на тетрадной бумаге в клетку, с датами в левом столбце и пометками в правом.

Сто девятый лист.

Тот самый, который не попал в пачку, которую он мне вернул.

- Вы его читали? - уточнил я.

- Я его читал сто раз, - подтвердил Крутов. - И знаете, что я вам скажу, Пётр Андреевич? Я его до сих пор не понял.

Он повернул лист ко мне.

- Вот тут у вас в правом столбце против семнадцати позиций стоит пометка. Одна и та же. Вы её ставили карандашом, а потом обводили чернилами.

Я поглядел.

Пометка была: «не наше».

- Объясните мне, что это значит.

Я подумал, как это объяснить человеку, которому нельзя объяснять.

- Это значит, что по семнадцати объектам почерк был чужой, - начал я. - Не тот, что по остальным.

- Чужой - это в каком смысле? - не понял он.

- Хуже, - я показал пальцем. - Грубее гнездо. Скоба бита вкось. Подрыв рассчитан с запасом, которого не нужно.

Крутов кивнул.

- То есть у вашего немца был ученик.

- У немца, которого тогда не было в природе, - поправил я. - Я тогда его фамилии не знал.

- А теперь знаете.

- Теперь знаю.

Он забрал лист и убрал в папку, и папку отодвинул на угол стола - так, чтобы она была видна.

- Пётр Андреевич, я вам эту бумагу не отдам, и вы даже не начинайте, - предупредил он. - Но я вам скажу, почему.

Он встал и подошёл к окну.

- Я её не отдаю не потому, что держу вас на крючке. Я её не отдаю потому, что она единственный документ, где кто-то отделил одну руку от другой. У меня в ведомстве такого документа нет, и у военных нет, и в трофейном управлении нет.

Он повернулся.

- Она у меня одна.

- Товарищ подполковник, а почему это стало вам нужно?

Крутов вернулся к столу и сел.

И вот тут он вынул вторую папку, и эта была толстая.

- Потому что десятого марта в трофейное управление пришёл запрос за подписью полковника Астахова, - выговорил он. - И этот запрос попросил документы, поступившие из Бреслау в марте - мае сорок четвёртого года.

Он положил ладонь на папку.

- Запросов в трофейное управление приходит по сорок штук в месяц. Этот подняли наверх за четыре часа.

- Могу я поинтересоваться почему?

- Потому что по документам из Бреслау за этот период стоит ограничение, - он поглядел на меня. - И ограничение поставил не я и не в сорок четвёртом.

Крутов развязал вторую папку.

Но открывать её не стал. Он положил на неё обе руки, как кладут на закрытую крышку.

- Пётр Андреевич, я вам сейчас скажу то, чего вам по должности знать не положено, - начал он. - И скажу по одной причине: если я вам этого не скажу, вы сами докопаетесь, потому что вы уже копаете. А человек, который копает вслепую, поднимает наверх всё подряд, включая то, что поднимать нельзя.

Он помолчал.

- Немецкий отдел заграждений, в котором служил ваш Хальм, был инженерный. Штатные сапёры, штатная документация, нормативы, отчётность. Всё как у нас.

- Это я понял за две недели.

- А вот в декабре сорок третьего появилась контора, которая занималась тем же самым, но не была инженерной, - он постучал пальцем по папке. - Она сидела в Бреслау и подчинялась не по линии сапёров.

- По какой линии?

Крутов поглядел на меня.

- По полицейской.

Я сидел и смотрел на закрытую папку.

- Товарищ подполковник, я не понимаю, зачем полиции минировать мосты.

- А они не мосты минировали.

Он сложил руки.

- Пётр Андреевич, вы за три года работы поняли одну вещь, которую понимают не все: мина стоит не против того, кто на неё наступит. Она стоит против того, кто придёт после.

- Это я понял на второй неделе.

- Ну вот, - согласился он. - А теперь вообразите себе контору, у которой задача не задержать колонну и не сорвать переправу. У которой задача - чтобы на территории, с которой они ушли, ещё пять лет было нельзя жить.

Он поглядел на меня.

- Не воевать. Жить.

Я молчал.

- Школа, больница, водопровод, элеватор, мельница, - перечислил Крутов. - Чтобы человек, который вернулся в свою деревню, полез чинить мельницу и не починил её ни в сорок четвёртом, ни в сорок восьмом, ни в пятьдесят третьем.

Он развязал наконец тесёмки.

- У меня в этой папке сто шестьдесят четыре случая за два года. И ни один из них не подходит под сапёрный норматив.

Он стал выкладывать листы - не все, а через один, как сдают карты.

- Шестое августа сорок пятого, Полоцкий район, колодец. Четверо. Двадцатое мая сорок шестого, Могилёв, подвал детского сада, при разборе завала. Один взрослый, двое детей. Одиннадцатое сентября сорок шестого, Брянская область, мельница.

Он остановился на четвёртом листе.

- А вот это, Пётр Андреевич, вам будет интересно.

Я взял лист.

И прочёл первую строку дважды, потому что с первого раза не поверил.

«Гнилицы, Орловской обл. 14 марта 1946 г. Погиб Соломин Виктор Степанович, 1932 г. р.»

Я знал этот случай.

Я знал его так, как знаешь собственный шрам: Витька Соломин, четырнадцати лет, нашёл на огороде и стал показывать приятелям.

Мне про это написали в апреле сорок шестого, и я тогда неделю не мог работать.

- Вы знаете этот случай, - подытожил Крутов, следя за моим лицом.

- Я его знаю наизусть.

- А вот чего вы не знаете, - он перевернул лист и показал оборот. - Заключение сапёрной экспертизы от двадцать второго марта. Читайте четвёртый абзац.

Я прочитал.

И почувствовал, как у меня холодеет затылок.

«Взрывное устройство изготовлено кустарно, корпус - жестяная банка из-под консервов, снаряжение - тротиловая шашка 200 г, взрыватель нажимного действия самодельный. Установлено на глубине 4–6 см в обработанном грунте (огород). Признаков штатной немецкой постановки не обнаружено».

Не немецкая мина.

Самоделка.

- Товарищ подполковник, - выговорил я, и голос у меня был не мой. - Это поставил не немец.

- Это поставил не немец, - согласился Крутов.

- Тогда кто его поставил?

Он забрал у меня лист и положил в папку.

- А вот на этот вопрос я вам отвечать не буду, потому что ответа нет, - признал он. - У меня на сто шестьдесят четыре случая двадцать два, где экспертиза дала то же самое. Кустарь. Одна и та же школа, одна и та же рука, одна и та же банка.

- Товарищ подполковник, а по каким признакам вы их свели в одну руку? - уточнил я. - Банка из-под консервов - это не признак. Банок по всей стране миллион.

Крутов вынул из папки ещё один лист и подвинул ко мне.

- Вот вам признаки, читайте с четвёртого пункта.

Я прочёл.

И на четвёртом пункте понял, что человек, писавший экспертизу, был толковый.

«4. Нажимная планка во всех случаях выполнена из кровельного железа, ширина 30–32 мм, кромки загнуты внутрь на 3 мм.

5. Контактная пара - два гвоздя строительных, 100 мм, забиты в деревянное основание на расстоянии 11–12 мм.

6. Основание - обрезок доски, торцы опилены, фаска снята с трёх сторон».

Фаска.

Я положил лист на стол и сидел, наверное, полминуты.

Потому что ровно два дня назад я держал в руках сосновую доску с фаской, вынутую из ниши в гомельской водокачке, и человек, снявший ту фаску, сидел сейчас в комнате три на четыре и раскладывал объект девяносто первый.

- Товарищ подполковник, у вас тут написано «фаска снята с трёх сторон».

- Написано, - согласился Крутов. - И что это вам говорит?

- Это говорит, что его этому учили, - я подвинул лист обратно. - Фаску на подкладной доске снимают, чтобы она не кололась и не давала занозы под нажимную планку. Это не самоделка. Это самоделка человека, которого учили по нормативу.

Крутов откинулся на спинку.

И мы с ним минуты две глядели друг на друга, и у обоих в голове было одно и то же.

- Вы понимаете, что вы сейчас выговорили? - уточнил он.