"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 781
Второй заряд: место не указано. Вместо места - фраза, которую я записал под его диктовку и потом трижды переспрашивал, правильно ли я её понял.
«Там, где будет стоять человек, который нашёл первый».
Мы спустились в подвал вчетвером.
Подвал был сухой, что уже само по себе было плохо - в сухом подвале взрывчатка стоит десятилетиями. Лестничный марш шёл от входа вниз и направо, бетонный, широкий. Под ним - глухая стена.
Никифоров посветил фонарём.
- Товарищ капитан, кладка тут вся одинаковая, - доложил он.
Дрозд подошёл и провёл ладонью по стене.
- Одинаковая, - согласился он. - Ковалёв, глядите сами.
Я поглядел.
Кладка действительно была одна: тот же кирпич, тот же шов, та же побелка сверху. Никакого следа закладки, никакого пятна, ничего.
И вот тут я вспомнил хутор.
Не сам хутор - бревно. Нижнее бревно сруба, которое он перекладывал одиннадцать раз, чтобы оно выглядело упавшим.
Человек, который три дня укладывает бревно, не станет закладывать нишу кое-как.
- Товарищ капитан, дайте мне молоток.
Я простучал стену снизу доверху, полосами, по шву.
Кирпич отзывался одинаково - плотно, коротко, как отзывается кладка на грунте.
И на четвёртой полосе, на высоте примерно моего колена, звук сменился.
Не сильно. На полтона.
- Вот здесь у вас пустота.
Дрозд подошёл и простучал сам.
- Я никакой разницы не слышу, - не согласился он.
- Простучите два раза подряд: здесь и левее на ладонь, - я показал ему точку.
Он простучал.
И поглядел на меня.
- Есть разница, - признал он. - Чёрт бы вас взял, Ковалёв. Есть.
***
Перед тем как начать, я выгнал всех наверх.
- Товарищ капитан, работаем вдвоём, - распорядился я. - Сазонов и Никифоров наверх.
Дрозд не стал спорить, но Сазонов стал.
- Товарищ младший лейтенант, я четвёртый месяц в отряде и ни разу не работал!
- Вот и хорошо, что не работал, - не принял я возражения. - Пойдёшь наверх и будешь записывать время. Каждые десять минут - отметка.
- Зачем отметка?
- Затем, что если через сорок минут снизу перестанут отзываться, ты будешь знать, с какой минуты считать.
Он ушёл.
Разбирали мы эту закладку три с половиной часа.
Не потому, что кладка была крепкая, а потому, что за ней могло быть что угодно, включая обрывное устройство на саму кладку. Снимали по кирпичу, снизу вверх, промывая шов водой из фляги, чтобы не пылить и чтобы видеть.
Работа эта тихая и очень нудная.
Берёшь кирпич, обстукиваешь по всем четырём сторонам, заводишь под него полотно ножовки без ручки и ведёшь на себя - на полсантиметра, не больше, - и слушаешь. Если пошёл свободно, вынимаешь и кладёшь на пол, рядом, в том порядке, в каком вынул. Если где-то придержало - останавливаешься и начинаешь думать заново.
На девятом кирпиче придержало.
- Что там у вас? - окликнул Дрозд.
- Кирпич не идёт.
Я завёл полотно с другой стороны и повёл сверху.
Кирпич качнулся.
И я почувствовал, как за ним что-то шевельнулось - не звук, а вес. Будто с той стороны к кирпичу было что-то прислонено и теперь оседало.
Я убрал руки и сел на пятки.
- Ковалёв, что у вас там? - не выдержал он.
- Погодите, товарищ капитан. Там за ним что-то стоит.
Мы просидели молча секунд сорок.
Это самое паршивое время в работе - когда ты уже понял, что за стенкой что-то есть, и ещё не знаешь что, и любое твоё движение может быть последним, а стоять на месте тоже нельзя, потому что то, что осело, может оседать дальше.
- Опустите фонарь пониже, к самому полу.
Дрозд опустил фонарь к самому полу.
В шве, у нижней грани кирпича, была щель миллиметра в два.
И в этой щели я разглядел кромку доски.
Не проволоку. Не шнур. Доску.
- Товарищ капитан, там подпорка. Он ящик досками расклинил, и одна доска легла на кладку изнутри.
- Вы в этом уверены? - переспросил он.
- Не уверен, - честно признался я. - Но если это подпорка, то она сейчас оседят мне на руки, и её надо принять.
Я принял её ладонью, через тряпку, и вынул кирпич левой.
Доска легла мне в руку. Сосновая, сантиметра три толщиной, сухая, как порох.
Я передал её Дрозду, и он молча положил её на пол, а затем мы оба поглядели на неё.
Человек, который расклинивал ящик, отпилил эту доску по месту и снял с неё фаску, чтобы она не скалывалась о кирпич.
Фаска.
В нише, которую он заложил навсегда.
***
К половине второго открылась ниша.
В ней стоял ящик.
Обыкновенный немецкий ящик, деревянный, обитый по углам жестью, с трафаретной надписью и с проволочной ручкой. Он стоял ровно, дном на кирпичной подсыпке, и был подпёрт с боков двумя обрезками доски, чтобы не качался.
Я поглядел на эти две доски и почувствовал то самое, что чувствовал два дня назад в комнате три на четыре.
Человек ставил ящик так, чтобы он простоял год и не сдвинулся ни на миллиметр.
Механизм мы вскрыли за двадцать минут.
Он был мёртвый. Кислотный замедлитель, стеклянная ампула, проволока - всё на месте, и всё сработало как положено, только проволока перегорела не полностью. Она держалась на волоске металла толщиной с волос, и держалась она так, судя по кислоте, с декабря сорок четвёртого.
Два года и два месяца.
- Товарищ капитан, глядите сюда.
Дрозд поглядел и сел на корточки.
- Это что же у нас получается, - не поверил он.
- Получается, что эта водокачка два года стояла на волоске, - я вынул ампулу и положил в коробку. - И качала воду на станцию.
Никифоров за спиной у нас выругался - негромко, себе под нос.
- Сазонов! - окликнул Дрозд. - Иди сюда, гляди, чему тебя в Костроме не учили.
И вот тут оно и случилось.
Сазонов подошёл, наклонился над нишей, поглядел на механизм - и сделал то, что делает всякий нормальный человек, когда хочет разглядеть предмет целиком.
Он выпрямился.
И шагнул назад.
Раз.
Я успел на втором.
Я его взял за ремень портупеи и дёрнул на себя так, что мы оба сели на пол, и фонарь Никифорова мотнулся по потолку.
- Стоять!
Сазонов сидел и глядел на меня совершенно круглыми глазами.
- Товарищ младший лейтенант, вы чего это? - не понял он.
- Не двигайся, - я держал его за ремень. - Никифоров, свети под него. Медленно.
Никифоров посветил.
Сазонов сидел на бетонном полу подвала, и под его правым сапогом, в тридцати сантиметрах, была трещина в стяжке.
Обыкновенная трещина. Бетон везде трескается.
Только эта шла не как трескается бетон - не от угла и не от нагрузки. Она шла полукругом, радиусом примерно полтора метра, с центром у ниши.
Стяжку здесь вскрывали и заливали заново.
Дрозд поглядел на эту трещину и медленно сел на ящик из-под инструмента.
- Ковалёв, вы это видите?
- Вижу с того места, где сижу.
- Он это в бумаге написал? - не понял Дрозд.
- Он это выговорил вслух, - я отпустил ремень Сазонова. - Двадцатого февраля, в девять сорок утра, в комнате при канцелярии.
Второй заряд лежал под стяжкой, в тридцати шести сантиметрах от поверхности, в два раза больше первого.
Сорок восемь килограммов.
Без механизма замедления - на нажимном датчике, накрытом доской и залитом сверху.
Три года и два месяца этот датчик ждал, когда на него встанет человек.
И он бы дождался, если бы Сазонов сделал третий шаг.
Вытаскивали мы его до темноты, и подробности я здесь опущу, потому что в них не было смысла, а вот что было необыкновенным - так это лицо Сазонова, когда мы кончили.
Он не был испуган.
Он был как человек, которому объяснили правило, по которому устроен мир, и это правило оказалось не то, что ему говорили раньше.
***
Начальник станции пришёл к нам в восьмом часу, когда всё уже лежало на брезенте у пакгауза.
Он поглядел на ящик, на второй заряд, на мотки провода - и сел на рельс.