"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 782

Сел прямо в снег, в форменной фуражке, и минуты три ничего не говорил.

- Иван Матвеевич, вам плохо? - окликнул его Дрозд.

- Мне не плохо, - отозвался он. - Я считаю.

- Что считаете? - не понял Дрозд.

Начальник станции снял фуражку и стал вертеть её в руках.

- У меня насосная - она же и красный уголок, - выговорил он наконец. - Мы там зимой собираемся, потому что там тепло от насоса. Двадцать человек помещается.

Он поглядел на нас снизу.

- Двадцать третьего февраля собирались. Сорок пять человек было, с семьями. Дети под самой лестницей сидели, потому что там ступеньки, на них удобно.

Никифоров медленно повернул голову к подвалу.

- Иван Матвеевич, вы идите домой, - попросил я.

- Сейчас пойду, - он не двинулся. - Ты мне одно скажи, сынок. Оно бы от чего рвануло?

Я подумал, что ему ответить.

И ответил правду, потому что он всё равно её узнает от других, и лучше пусть узнает от меня.

- Оно бы не рвануло само, - начал я. - Первый заряд был на срок, и срок вышел два года назад, и механизм отказал. А второй стоял на нажимном, и под него надо было встать.

- А встать кому? - уточнил он.

- Тому, кто разбирал бы первый.

Начальник станции надел фуражку.

- Значит, оно ждало вас, - подытожил он.

- Оно ждало любого, кто нашёл бы первый, - поправил я. - Нам просто выпало прийти со схемой.

Он встал, отряхнул шинель и пошёл к будке, и уже от угла обернулся.

- А что бы было, если бы вы не приехали?

Дрозд поглядел на меня.

И я понял, что отвечать придётся всё-таки мне.

- Ничего бы не было, Иван Матвеевич, - подытожил я. - Стояло бы дальше. Год, десять, пятьдесят. А потом кто-нибудь полез бы ставить новый насос и начал бы долбить стяжку.

***

Ночевали мы в будке стрелочника.

Дрозд достал флягу, налил в четыре кружки и первым выпил свою, не чокаясь.

- Ковалёв, я вам скажу одну вещь, и вы её от меня не ждали.

- Говорите, я слушаю.

- Я вас утром в вагоне держал за штабного, - признал он. - Я думал: приехал молодой из управления с бумажкой от немца, сейчас будет учить меня работать.

Он поглядел в кружку.

- А вы этого дурака за ремень вытащили.

Сазонов сидел у печки и молчал.

- Товарищ младший лейтенант, - окликнул он наконец. - Я хочу спросить, и вы не сердитесь.

- Спрашивай, чего уж теперь.

- Откуда он знал, что я отойду?

Я думал над ответом минуты две.

- Он не знал, что отойдёшь ты, - начал я. - Он знал, что отойдёт человек.

- А разница?

- Разница вся, - я поставил кружку. - Он сорок с лишним лет прожил и одиннадцать из них строил мосты. Он на стройке видел тысячу человек, которые что-нибудь ставили, а потом отходили поглядеть, ровно ли встало. Вот и всё его знание.

Дрозд поглядел на меня поверх кружки.

- Страшный он у вас человек, - подытожил Дрозд.

- Он не страшный, товарищ капитан, - не согласился я. - Он внимательный. Это хуже.

Никифоров, который за весь день выговорил четыре слова, подал пятое.

- А почему это хуже? - не понял он.

- Потому что страшного можно убить и успокоиться, - я поглядел на печку. - А внимательного надо переучивать, и переучивать некому, потому что он всё делает правильно.

Дрозд налил по второй и убрал флягу.

- Сазонов, а ты чего не пьёшь?

- Я не умею, товарищ капитан.

- Сегодня умеешь, - распорядился Дрозд. - Пей и ложись, завтра в шесть.

Сазонов выпил, закашлялся и стал глядеть в печку.

Минут десять все молчали.

- Товарищ младший лейтенант, - окликнул он наконец. - А у вас первый раз когда был?

- В июне сорок третьего.

- И как оно вышло?

Я подумал, стоит ли ему это рассказывать.

И решил, что стоит, потому что человеку, который сегодня чуть не встал на датчик, вредно ложиться спать с мыслью, что он один такой дурак на свете.

- Плохо, - признал я. - Я тогда лёг на скат под деревней и полчаса не мог сообразить, с какой стороны заходить.

- И кто вам подсказал?

- Никто, - я поставил кружку. - Рядом лежал сержант и ждал. Он меня не торопил, и вот за это я ему до сих пор благодарен, а он погиб через одиннадцать дней.

Сазонов помолчал.

- А я сегодня даже не понял, что делаю, - выговорил он. - Я просто отошёл. Товарищ младший лейтенант, я ведь даже не думал.

- В том и дело, что не думал.

- И как мне с этим теперь быть? - не отпустил он.

Вот тут я впервые за весь день сказал ему то, ради чего, наверное, и надо было его брать в эту поездку.

- С этим надо быть так, - начал я. - Ты запомни сегодняшний день и прокрути его назад: подвал, ниша, ты наклонился, выпрямился, шагнул. И запомни, что шаг был не твой. Его за тебя сделал человек, который умер бы со скуки, если бы ему сказали, что он воюет.

Сазонов поглядел на меня.

- А что потом? - не понял он.

- А потом всю службу ставь себе вопрос: чей это шаг, - я лёг на лавку и накрылся шинелью. - И если свой, то делай. А если не разберёшь, то стой на месте.

Никифоров поворочался в углу.

- Хорошо сказано, товарищ младший лейтенант.

- Плохо сказано, - не согласился я. - Хорошо было бы, если б я это сам придумал. А я это подсмотрел у него.

***

В Минск я вернулся второго марта.

Астахов выслушал доклад стоя, ни разу не перебив, а когда я кончил, подошёл к окну и простоял к нему спиной секунд двадцать.

- Сорок восемь килограммов под стяжкой, - подытожил он наконец.

- Сорок восемь ровно.

- И на нажимном датчике.

- На нажимном, товарищ полковник.

Он повернулся.

- Ковалёв, вы понимаете, что вы сейчас привезли?

- Понимаю. Подтверждение метода.

- Нет, - покачал он головой. - Вы привезли основание. Теперь я могу писать в Москву не «показания военнопленного», а «методика, подтверждённая полевой проверкой». Это два разных документа и две разных моих судьбы.

Он сел и придвинул к себе бланк.

- Сколько у него ещё таких правил?

Я подумал.

- Не знаю, товарищ полковник. Он их не формулирует. Он их применяет.

- Так вытащите из него, - потребовал он.

- Вытащу, - пообещал я. - Только тут одна сложность, и я про неё скажу сразу.

Астахов поднял голову.

- Говорите, не тяните.

- Он отдаёт правило только тогда, когда оно ему нужно самому, - я поглядел на него. - Восемьдесят третий он вспомнить не мог. Правило вылезло, потому что без него объект не закрывался. А те объекты, которые он помнит точно, он описывает и молчит.

- И что вы предлагаете делать? - не понял он.

- Я предлагаю дать ему объекты, которых он не помнит.

Астахов положил перо.

- То есть работать не по списку, а по дыркам в списке.

- Так точно, товарищ полковник.

Он долго молчал.

- Ковалёв, а вы соображаете, что при этом вы у него в руках?

Я это понимал.

***

Хальму я доложил четвёртого марта.

Доложил - именно так, я это слово выбрал сознательно, потому что рассказывать ему было нечего: ему надо было доложить.

Он выслушал, как слушал всегда: не перебивая, положив ладони на стол.

И когда я кончил, спросил не то, что спросил бы любой другой.

- Товарищ младший лейтенант, я имею три вопроса. Первый: как именно шёл ваш лейтенант?

- В каком это смысле как?

- В прямом смысле, - уточнил он. - Он отходил спиной или он поворачивался?

Я вспомнил.

- Спиной. Два шага.

Хальм кивнул и записал.

- Второй вопрос: он отходил от ниши прямо или он брал в сторону?

- Прямо, - подтвердил я. - Он стоял лицом к нише, наклонился, выпрямился и пошёл назад.

Хальм записал и это.

- Тогда третий вопрос, и он главный. Сколько человек было в помещении?

- Нас было четверо.

Он поглядел на меня.

И снял очки.

- Это неправильно.

- Что именно тут неправильно?

- Мой расчёт был на двоих, - он положил очки на стол. - Я считал так: в подвал спускается двое, находят закладку, разбирают, один снимает механизм, второй светит. Снявший отходит. Светящий стоит.