"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 780
Всё это лежало между нами.
И я не подал руки.
Хальм подержал свою секунды три и убрал.
Он не обиделся - я это видел совершенно точно.
Он кивнул, будто получил ответ на вопрос, который сам себе задавал, и придвинул к себе чертёж.
- Тогда работаем дальше, - он обмакнул перо. - Объект восемьдесят пять.
***
В восьмом часу я вернулся в общежитие, поставил чайник и сел переписывать набело.
И не переписал ни строчки.
Я просидел над чистым листом до полуночи, и все эти четыре часа думал про одну вещь, которую он выговорил вечером, уже на пороге, когда сержант меня уводил.
Он тогда поднял голову от бумаг и обронил, ни к кому особенно не обращаясь:
- Товарищ младший лейтенант, я вам должен предупредить. В моём списке сто семнадцать объектов. Мы закончим их за четыре месяца.
- И что тогда? - насторожился я.
- И тогда останется то, чего нет в списке.
Он снял очки.
- Мы ставили не только по объектам. Была ещё одна программа, и её вели не мы, и я про неё знаю мало.
- Насколько мало? - уточнил я.
- Я знаю, что она была, - выговорил он. - Я знаю город, в котором сидел их отдел. И я знаю фамилию одного человека оттуда.
Он поглядел на меня поверх стопки.
- Но я вам её не назову, пока не решу, что вы с ней сделаете.
***
Сержант тронул меня за локоть, и я вышел в коридор.
А на улице, уже у ворот, пока дежурный листал мой пропуск, я стоял под фонарём, глядел на ровные ряды бараков с трафаретными номерами и считал в уме.
Сто семнадцать объектов. Четыре месяца. Потом - то, чего нет в списке.
Он мог это выговорить в любой из шести прошедших дней. Мог выговорить в первый.
Он выговорил это в тот самый вечер, когда я не подал ему руки.
И это тоже был расчёт, такой же чистый, как всё, что он делал одиннадцать лет на мостах и три года на дорогах: человек подвёл первый заряд, человек его снял и сделал два шага назад, чтобы поглядеть.
А там уже стоял второй, поставленный заранее и с запасом.
Глава 2
Астахов вызвал меня двадцать шестого февраля, в среду, и начал не с приветствия.
- Ковалёв, у вас двадцать один объект. Мне их надо проверить.
- Проверяйте, товарищ полковник, кто же вам мешает.
- Я не про бумагу, - ответил он. - Бумага хорошая, я её читал. Я про то, что бумага лежит в папке, а объект лежит в земле, и между ними может быть километр.
Он подвинул ко мне карту.
- Управление мне не верит. Мне звонили из Москвы и спросили, на каком основании я принимаю показания военнопленного как оперативные данные. Я ответил: на основании того, что их проверяет специалист.
- И что вам ответили в Москве?
- В Москве попросили фамилию специалиста, - он поглядел на меня поверх очков. - Я её назвал. Теперь езжайте и оправдывайте.
Я поглядел на карту.
Гомельская область, узловая станция, водокачка при ней. Объект восемьдесят три - тот самый, с которого Хальм начал в первый день.
- Товарищ полковник, у меня один вопрос, - произнес я.
- Спрашивайте, пока я добрый.
- Почему именно восемьдесят третий? - уточнил я. - У меня есть объекты проще и ближе.
Астахов снял очки и стал их протирать, и я уже знал, что это значит: он собирается выговорить то, что ему самому не нравится.
- Потому что восемьдесят третий - единственный, где он назвал место второго заряда не по памяти, а по своему правилу, - он отложил платок. - Если правило верное, у нас в руках метод. Если правило - выдумка сидящего человека, который хочет быть полезным, то у нас в руках двадцать один лист туалетной бумаги и я в Москве под трибуналом.
Он надел очки.
- Вот поэтому восемьдесят третий.
***
Выезжали двадцать восьмого, с товарным, в четыре пятнадцать утра.
Выездная группа была из Гомельского отряда: капитан Дрозд, сорока лет, с фанерным чемоданчиком и лицом человека, которому за полтора года мирного времени надоели все на свете; сержант Никифоров, здоровенный, молчаливый, двадцати шести лет, с руками, на которых не хватало половины левого мизинца; и лейтенант Сазонов.
Про Сазонова надо отдельно.
Двадцать два года. Выпуск сорок шестого года, училище в Костроме. Чистая шинель, чистые сапоги, планшет с целлулоидом, в планшете - карандаши трёх цветов.
На войне он не был ни дня.
И это было видно не по шинели, а по тому, как он садился в вагон: первым, бодро, забросив ногу.
Человек, который три года проходил на минах, в любой вагон садится последним и с той стороны, откуда видно, что делается снаружи.
- Товарищ младший лейтенант, а вы из управления? - окликнул он меня, едва мы тронулись.
- Из управления, инженерный отдел.
- А правда, что у вас там немец сидит? - поинтересовался он.
Дрозд поднял голову от чемоданчика.
- Сазонов, заткнись, - распорядился он. - Это раз. И два: чему тебя в Костроме учили про разговоры в вагоне?
Сазонов покраснел и замолчал.
Через час он не выдержал и придвинулся ко мне ближе.
- Товарищ младший лейтенант, а можно я хоть описание почитаю?
Я дал ему лист.
Он читал его сорок минут, шевеля губами, и два раза что-то отчёркивал ногтем.
- Здорово написано, - подытожил он наконец. - Как в учебнике.
- Вот это ты зря, - не согласился я.
- Почему зря? - не понял он.
- Потому что учебник пишут, чтобы человек понял. А это писал человек, который хотел, чтобы ты не понял.
Сазонов поглядел на меня, и я увидел, что он не понимает вообще.
- Так он же сам всё рассказал, - не понял Сазонов.
- Он рассказал то, что помнит, - я забрал лист. - А помнит он как ставил. Сазонов, ты сообрази: человек четыре года ставил так, чтобы никто не нашёл. Ты думаешь, за два месяца в лагере у него голова перевернулась?
Дрозд хмыкнул со своей полки.
***
Станция стояла в четырёх километрах от посёлка, и от неё осталось немного: один путь из четырёх, будка стрелочника, пакгауз без крыши и водокачка.
Водокачка стояла целая.
Кирпичная, восьмигранная, метров двенадцати высотой, с железной лестницей снаружи и баком наверху. Немцы её не взорвали при отходе, и это само по себе должно было насторожить кого угодно.
Не взорвали - значит, собирались вернуться. Или собирались, чтобы взорвалась потом.
Начальник станции, пожилой, в форменной фуражке поверх ватника, встретил нас у путей.
- Это вы по водокачке?
- По водокачке, - подтвердил Дрозд. - Она у вас работает?
- С сорок пятого работает, - доложил он. - Мы её в мае запустили, насос поставили новый.
- Кто проверял её в сорок четвёртом? - уточнил Дрозд.
Начальник станции снял фуражку.
- Проверяли, как не проверять. Осенью сорок четвёртого приходили, всю облазили. И расписались в книге.
- Книгу вы нам покажете? - попросил Дрозд.
- Покажу, она в конторе лежит.
Книга нашлась, и в ней действительно стояла запись: двадцать второе октября сорок четвёртого, проверено, взрывоопасных предметов не обнаружено, подпись неразборчивая.
Дрозд прочёл и передал мне.
- Ковалёв, вы понимаете, что это значит? - переспросил он.
- Понимаю, товарищ капитан.
- Это значит, что если мы сейчас что-то найдём, то человек, который расписался в сорок четвёртом, пойдёт под суд.
Я поглядел на подпись.
- Товарищ капитан, а если мы ничего не найдём - то под суд пойду я.
Дрозд поглядел на меня, и что-то в его лице сдвинулось.
- Тогда пошли работать, - распорядился он.
***
Описание Хальма было такое.
Первый заряд: подвальное помещение насосной, под лестничным маршем, в нише за кирпичной закладкой. Двадцать четыре килограмма, механизм замедления на двенадцать месяцев, поставлен девятнадцатого декабря сорок третьего года.
Двенадцать месяцев истекли в декабре сорок четвёртого.
Значит, механизм не сработал.
Это могло значить три вещи: механизм отказал; заряд отсырел; или его вообще там нет.