"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 778

И вот тут я задал первый вопрос не по делу.

- Хальм, вы русский где выучили?

Он положил ложку.

- Я выучил его здесь, в этом лагере.

- За полтора года, что ли?

- За семнадцать месяцев, - уточнил он. - Я имел словарь и имел время.

Он подумал.

- Время в лагере - это единственное, чего много.

- Зачем вам было его учить?

Он поглядел на меня.

И я в первый раз увидел, что он умеет делать паузу не потому, что подбирает слово.

- Я вам это объясню, - выговорил он наконец. - Но не сегодня.

Он взял ложку обратно.

- Сегодня мы имеем объект восемьдесят три и объект восемьдесят четыре. Их надо закончить.

***

Работали мы так шесть дней.

Каждое утро я приезжал в девять, каждый день мы разбирали от двух до пяти объектов, и каждый день я не задавал ни одного личного вопроса, потому что он их не задавал тоже.

Жил я эти шесть дней в Минске, в общежитии управления на Советской, в комнате на четверых, из которых трое были в командировках. Возвращался в восьмом часу, грел чайник, садился и переписывал набело всё, что записал за день.

К пятому дню я стал замечать за собой странное.

Я ждал утра.

Не потому, что мне было приятно туда ехать. А потому, что мы не закончили объект семьдесят девять, и я весь вечер думал, как его додавить, и придумал, и хотел проверить.

Это и есть самое поганое, что бывает с человеком.

Ты можешь ненавидеть кого угодно и сколько угодно. Но если вы вдвоём стоите над задачей и задача не выходит, то через неделю у вас на двоих будет общее дело, хочешь ты этого или нет.

На пятый вечер в комнату вернулся хозяин третьей койки.

Старший лейтенант Дорохов, сапёр, тридцати двух лет, приехал из Молодечно с чемоданом и мокрой шинелью и первым делом развесил её над печкой так, чтобы она заняла всю печку.

- Ты кто такой будешь? - окликнул он.

- Ковалёв, инженерное управление, в командировке, - отозвался я.

- Надолго? - он выкрутил портянки прямо на пол.

- Как выйдет. Месяца на четыре.

Дорохов поглядел на мой стол, заваленный листами, и подошёл ближе.

Читать чужие бумаги в управлении не принято, но он и не читал - он поглядел на верхний лист и увидел то, что видно с двух шагов.

Немецкий почерк.

- Это откуда? - не понял он.

- Из-под Минска, - отозвался я. - Работаю с пленным по разминированию.

Он сел на свою койку и стал разуваться.

- С каким пленным? - переспросил Дорохов.

- Инженер. Ставил объекты с сорок первого по сорок четвёртый, помнит сто семнадцать штук.

Дорохов поставил сапог.

И поставил второй.

- Ковалёв, а ты сам-то воевал или в управлении всю дорогу просидел?

- Воевал, с сорок третьего, - подтвердил я.

- Где?

- Центральный, потом Первый Белорусский, - я отложил перо. - Сапёрный батальон, потом инженерный отдел армии.

Он покивал.

- Значит, воевал, - подытожил он. - Тогда я не пойму. У меня в сорок четвёртом под Слонимом взвод на его железках лёг. Девять человек. И ты мне говоришь, что сидишь с таким в одной комнате и записываешь за ним чертежи.

- Сижу и записываю, - не стал я спорить.

- И как оно тебе? - поинтересовался он.

Я подумал, сколько правды ему сказать.

И сказал всю.

- Отвратительно, - признал я. - Он знает своё дело лучше меня. Он мне за шесть дней дал то, до чего наши группы шли бы три года и легли бы на этом человек сорок.

Дорохов молчал.

- Дорохов, ты слушай дальше, - продолжил я. - Я не про то, хороший он или плохой. Он не хороший. Я про то, что железки в земле лежат до сих пор, и они не знают, кто их ставил, и им всё равно, кто на них наступит.

- А ему не всё равно? - не понял Дорохов.

- Ему тоже всё равно, - я закрыл тетрадь. - Он не кается. Он уточняет.

Дорохов лёг и закинул руки за голову.

Минуты две мы молчали.

- Ковалёв, - окликнул он наконец из темноты. - Ты с ним поаккуратнее.

- В каком смысле поаккуратнее? - не понял я.

- В прямом, - он повернулся к стене. - Человек, который семнадцать месяцев учил русский язык в лагере, учил его не для того, чтобы тебе про скобы рассказывать.

Я потушил лампу.

И полночи лежал и думал, что он прав, и что я это понял в первый же день, и что делать с этим всё равно нечего.

***

За шесть дней мы закрыли двадцать один объект.

Закрыли - значит, довели описание до состояния, при котором по нему могла работать выездная группа: привязка к двум постоянным ориентирам, расстояния, характер зарядов, срок постановки и способ крепления.

Двадцать один объект за шесть дней.

Астахов, когда я привёз ему первую пачку, читал её вечер и на другой день вызвал меня.

- Ковалёв, вы понимаете, что это за темп?

- Понимаю, товарищ полковник, - подтвердил я.

- Уверены? - не принял он возражения. - Я в декабре ставил план: один объект в два дня. Вы делаете три с половиной в день.

Он постучал по стопке.

- Как вы это делаете?

Я подумал, как это объяснить.

- Он не рассказывает, товарищ полковник. Он докладывает.

- А разница в чём?

- Разница в том, что рассказывают по памяти, а докладывают по системе, - я показал на верхний лист. - У него всё разложено. Он два месяца сидел и раскладывал.

Астахов побарабанил по столу.

- Хорошо. А вы там что делаете?

- Я задаю вопросы, которые ему в голову не приходят.

- Приведите пример, - потребовал он.

Я вытянул из стопки нужный лист.

- Вот, объект семьдесят четвёртый. Он описал заряд под настилом моста. Я спросил: а чем крепили? Он ответил: скобами. Я спросил: сколько скоб?

- И что он на это? - не понял Астахов.

- Четыре скобы, - я поглядел на Астахова. - Всегда четыре. Это норматив, которому его учили в тридцать девятом.

- И дальше?

- А дальше вот что, товарищ полковник. Теперь наши выездные группы знают, что искать четыре скобы. И если они нашли три - значит, четвёртая где-то есть, и заряд там не один.

Он поглядел на меня.

- Он вам это сам сказал? - переспросил он.

- Он мне этого не говорил, - поправил я. - Он сказал «скобами». Про четыре я спросил.

Астахов долго молчал.

Потом встал, прошёл к сейфу, отпер его и достал синюю папку - не ту, в которой лежала моя переписка, а другую, потоньше.

- Ковалёв, вот теперь я понимаю, зачем вас сюда вызвали.

Он положил папку на стол, но не открыл.

- И раз понимаю, то скажу одну вещь заранее. Вы там не в гостях. Вы с ним работаете, пока он даёт объекты. Как только кончатся объекты - работа кончится тоже, и его повезут дальше, и не ко мне.

- Куда дальше? - насторожился я.

- Туда, где решают не сапёры, - он запер сейф. - Идите, у вас поезд в шесть сорок.

***

На седьмой день Хальм задал вопрос.

Мы кончили объект, я собирал бумаги, и он вдруг обронил, не поднимая головы:

- Товарищ младший лейтенант, вы работали в поле?

Я замер.

- Работал, и не месяц, - признал я.

- Долго это сколько? - уточнил он.

- Три года без малого.

Он поглядел на меня.

- Я примерно так и полагал.

- На каком основании? - не понял я.

- Потому что вы спрашиваете правильно, - он положил карандаш вдоль края листа. - Штабной офицер спрашивает: сколько, где, когда. Вы спрашиваете: чем крепили и сколько скоб.

Он снял очки и стал протирать их рукавом.

- Такие вопросы задаёт человек, который сам снимал.

Я сидел и молчал.

- На каком фронте вы были? - уточнил он.

Вот тут я мог соврать.

Я мог назвать любой фронт, любую армию и любой год, и он бы никогда не проверил.

- Центральный фронт, с июня сорок третьего.

Он надел очки.

И поглядел на меня очень внимательно.

- Это Курская дуга.

- Верно, - спокойно ответил я.

Он положил руки на стол.

- Тогда я имею к вам вопрос, и он не по объектам.

- Спрашивайте, раз он у вас есть, - разрешил я.