"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 777
Я поглядел на него.
- Спрашивайте.
- Спросите, - выговорил он, глядя перед собой. - Он про нас думал вообще? Про тех, кто вернётся.
Шлагбаум поднялся, и полуторка тронулась.
Я записал этот вопрос в тетрадь и задал его Хальму через полтора года.
Ответ его я приведу в своё время.
Скажу только, что за все два года работы с ним это был единственный раз, когда он попросил меня повторить вопрос дважды.
Глава 1
Лагерь номер сто шестьдесят восемь стоял в двенадцати километрах от Минска, на месте бывшего торфоразработочного посёлка, и первое, что я про него понял, - он был построен аккуратно.
Не хорошо. Аккуратно.
Ряды бараков стояли по линейке, дорожки между ними были отсыпаны шлаком, у каждого барака торчала жердь с номером, и номера были выведены одной рукой, одним трафаретом, белым по чёрному. За полтора года пленные вылизали эту территорию так, как не вылизывали ни один гарнизон, где мне приходилось стоять.
Люди, которые всю жизнь всё делали по норме, и в плену продолжали делать по норме.
Меня довели до канцелярии, проверили предписание два раза - на воротах и на крыльце, - и дежурный лейтенант с нашивкой конвойных войск повёл меня по коридору.
- Товарищ младший лейтенант, инструкцию вам зачитывать?
- Зачитайте, если положено, - отозвался я.
Он остановился у двери.
- Положено. Один: в помещении с ним не оставлять ничего колющего и режущего. Два: бумагу выносить всю, включая черновики. Три: на личные темы не переходить.
- На личные темы - это как понимать? - не понял я.
Лейтенант поглядел на меня без всякого выражения.
- Это понимать так, что он вам про Германию, а вы ему про Советский Союз. Обоюдно не рекомендуется.
Он отпер дверь.
Комната была три на четыре.
Нары у левой стены, застеленные по-солдатски. Печка в углу, топленая. Стол у окна - обыкновенный канцелярский с двумя тумбами, явно принесённый из управления лагеря. Две табуретки.
И бумага.
Она лежала стопками по всему столу: исписанные листы слева, чистые справа, посередине разложенные чертежи. Стопка слева была толщиной сантиметров в шесть, и её края были подбиты так ровно, будто её обрезали на резаке.
Я вошёл в девять двадцать.
Он сидел за столом спиной к двери и не обернулся.
Не из невежливости - он не услышал, потому что писал, и писал, судя по всему, давно: правая рука была в чернилах до второй фаланги, хотя писал он карандашом.
Сопровождающий сержант кашлянул.
- Хальм. К вам.
Он положил карандаш, аккуратно, вдоль края листа.
И поднялся.
Я его увидел в первый раз в жизни.
Мне сорок один год - так было записано у него в карточке, и на вид ему было именно сорок один, ни больше ни меньше, что в лагере встречается редко.
Худой. Очень прямой. Лицо узкое, с длинным подбородком, и глубокие складки от носа к углам рта. Волосы седые на висках и коротко остриженные. Руки крупные, с широкими ладонями - руки человека, который всю жизнь что-то делал руками, а не только чертил.
И очки.
В простой железной оправе, дужка примотана ниткой.
Я на эту дужку поглядел и почувствовал что-то очень нехорошее, потому что ровно такие очки были у Северцева в июле сорок третьего.
- Гауптман Хальм, - представился он.
Голос оказался ниже, чем я ждал, и говорил он медленно, тщательно выговаривая окончания.
- Младший лейтенант Ковалёв, инженерное управление.
Он кивнул.
И тут же, без всякого перехода, сел обратно и придвинул ко мне лист.
- Товарищ младший лейтенант, я имею вопрос. Он срочный.
Вот так это и началось.
Ни здравствуйте, ни разглядывания, ни того напряжения, которого я ждал три с половиной года.
Человек, которого я искал две войны, увидел специалиста и немедленно перешёл к делу.
- Слушаю ваш вопрос, если он срочный.
Он показал на лист.
- Объект восемьдесят три. Водокачка при станции, Гомельская область. Я поставил там два заряда в декабре сорок третьего.
- Оба описали или один? - уточнил я.
- Один я описал точно. Второй я помню, но не помню место.
Он поглядел на меня.
- Я имею предположение. Оно требует проверки, но я не могу проверить, потому что не выхожу отсюда.
- Какое у вас предположение? - поинтересовался я.
Хальм положил ладонь на чертёж.
- Я всегда ставил второй заряд там, где будет стоять человек, который нашёл первый.
Я поглядел на него.
Он это выговорил спокойно, буднично, тем самым тоном, каким на совещаниях докладывают о нормах расхода горючего.
- Поясните мне это подробнее, - попросил я.
- Это просто, - он взял карандаш. - Человек находит первый заряд. Он его снимает. После этого он встаёт и делает два или три шага назад.
Он нарисовал на чертеже кружок.
- Он отходит, чтобы поглядеть. Всегда. Это не решение, это движение тела.
Он поставил крестик.
- И там я ставил второй.
Я стоял у стола и держался за спинку табурета.
Потому что он только что описал мне то, что я понял на хуторе в июне сорок третьего и записал в тетрадь через полгода.
Только я это понял, разбирая его работу.
А он это придумал.
- Товарищ младший лейтенант, вы сядьте, - он отодвинул чернильницу к краю. - Стоя неудобно смотреть чертёж.
Я сел.
Мы проработали до часу дня.
За четыре часа я не задал ему ни одного вопроса из тех сорока, которые накопил за три с половиной года.
Мы разбирали объекты.
Он рассказывал, я записывал и уточнял, и уже через час я поймал себя на том, что работаю с ним так же, как работал с Северцевым или с Гольцманом.
То есть как с коллегой.
Это было отвратительно, и я ничего не мог с этим сделать.
Потому что человек напротив меня знал своё дело лучше всех, кого я встречал за обе жизни, - и он говорил именно про дело, и его надо было слушать.
Работал он по определённому порядку, и порядок этот я разглядел к третьему объекту.
Сперва он вспоминал дорогу. Не объект, а дорогу к нему: откуда ехали, где стояла машина, сколько шли пешком и что было по сторонам. Потом от машины он шёл к зданию - вслух, шагами, будто снова его проходил. И только дойдя, начинал говорить про заряд.
На объекте восемьдесят четыре он застрял.
- Здесь я имею разрыв, - он постучал карандашом по листу. - Я помню дом и помню подвал. Дороги не помню.
- Тогда зайдём с другой стороны. Что вы видели из окна подвала?
Хальм поднял голову.
- Подвал не имеет окна.
- А отдушину?
Он молчал секунд десять.
- Отдушина имеется, - выговорил он. - Она выходит на север, и в неё видно кирпичную стену в семи метрах.
- Что за стена?
- Глухая. Без окон. Высокая.
Я придвинул к себе карту Гомельской области, которую привёз из управления.
- Тогда это не жилой дом напротив. Глухая высокая стена без окон в семи метрах - это или склад, или элеватор, или церковь с забелённой стороной.
Хальм снял очки.
И надел обратно.
- Элеватор, - он взял карандаш. - Я помню запах. В подвале пахло зерном, которое лежало и грелось.
Он записал строку и подчеркнул её дважды.
- Товарищ младший лейтенант, это мне даёт ещё три объекта. Они все стояли у элеваторов, и я их путал между собой.
Вот так это и пошло.
Он помнил конструкцию, но плохо помнил географию. Я географию не помнил вовсе - зато знал, как разговаривать с человеком, который что-то помнит, но не знает, что именно.
Через два часа выяснилось, что мы, если говорить честно, работали в паре.
***
В час дня сержант принёс обед.
Хальм отодвинул бумаги, освободив половину стола, и придвинул ко мне свою миску.
- Товарищ младший лейтенант, вы будете со мной обедать?
- У меня свой паёк, ешьте спокойно.
- Тогда я буду один, - он взял ложку и стал есть.
Ел он так же, как работал: не спеша, полностью, не оставляя ничего.