"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 776
Я поглядел на него.
- При мне, все три.
- Ну и хорошо, - кивнул он. - Они вам понадобятся.
Он придвинул ко мне папку.
- Читайте, - придвинул он папку. - Это он написал за ноябрь и декабрь.
Я развязал тесёмки.
Внутри лежало сто сорок с чем-то листов, исписанных мелким ровным почерком.
По-русски.
Печатными буквами, без единой помарки, с нумерацией и с чертежами на полях - аккуратными, выполненными от руки, с проставленными размерами.
Я перевернул первый лист.
«ОБЪЕКТ 1. Мост через реку [название по-немецки, транскрипция], Орловская область, район не помню точно. Сентябрь 1943.
Три заряда в опорах. Взрыватели химические, срок шесть месяцев. Заряды сняты мною лично в октябре 1943 по приказу.
Причина снятия: изменение планов командования.
Объект считаю безопасным».
Я поднял голову.
- Товарищ полковник, это тот самый мост, - выговорил я.
- Какой такой мост?
- Который я смотрел в феврале сорок шестого, - ответил я. - Под Орлом. Там были три гнезда, пустые, и третье вырублено грубее.
Астахов кивнул.
- Читайте дальше, - велел он.
Прежде чем читать, я задал Астахову вопрос, который держал в голове от самого Орла.
- Товарищ полковник, а как его взяли?
- В апреле сорок пятого, в Восточной Пруссии, - ответил он. - Обыкновенно: колонна отходила, попала под удар, он оказался в числе тех, кого собрали на дороге.
- И восемнадцать месяцев не выявляли?
- Не выявляли, - подтвердил Астахов. - Он записался унтер-офицером и работал на кирпичном.
Я поглядел на него.
- Товарищ полковник, а если бы его не опознали?
- Тогда бы он через год-два уехал домой по репатриации, - ответил Астахов. - И сто семнадцать объектов остались бы в земле навсегда.
Он придвинул мне папку.
- Вот вам и цена одного опознания.
- А кто опознал?
- Другой пленный, - он поглядел в бумаги. - Обер-фельдфебель из той же группы армий. Он Хальма видел дважды в сорок третьем и запомнил, потому что тот приезжал и всех строил.
Астахов усмехнулся.
- Обычная история. Человека выдало не то, что он делал, а то, что его не любили.
Я прочитал сто сорок листов за четыре часа.
К концу у меня дрожали руки.
Не от волнения - от того, что я держал в руках ответ на всё, что собирал три с половиной года: точные привязки, размеры, сроки, схемы креплений, объяснения, зачем каждый заряд поставлен именно там.
И на восемьдесят первом листе я нашёл хутор.
«ОБЪЕКТ 44. Хутор без названия, Орловская область, дорога через населённый пункт. Март 1943.
Погреб кирпичный под полотном дороги, длина 15 шагов. Заряд основной - весь объём погреба. Механизм нажимной, расчёт на осевую нагрузку свыше 2 тонн.
По обочинам 16 зарядов противопехотных, из них 9 на растяжках. Каждый четвёртый поставлен зеркально.
Отдельно: 1 заряд между двумя телами русских сапёров, погибших ранее. Расчёт на группу выноса.
Объект вскрыт русскими в июне 1943. Считаю потерянным».
Я поглядел на эту страницу.
«Считаю потерянным».
Ни слова о том, что он потратил на этот хутор девять дней. Ни слова про семерых погибших. Ни слова про надпись углём на своде.
Просто инженерный отчёт по объекту, который не сработал.
- Товарищ полковник.
- Слушаю.
- Он про надписи не пишет.
- Не пишет ни строчки, - подтвердил Астахов. - Ни про одну. Я специально проверял.
- А почему не пишет?
Он поглядел на меня.
- А вот это, Ковалёв, вы у него сами и спросите.
Он забрал папку.
- Завтра в девять вас отвезут в лагерь, - распорядился он. - Вы будете работать с ним ежедневно, кроме воскресений, по четыре часа.
- В каком качестве, товарищ полковник? - уточнил я.
- Официально - консультант группы, - ответил Астахов. - А по существу - вы единственный человек в управлении, который понимает, о чём он пишет.
Он застегнул папку и поглядел на меня поверх неё.
- И вот вам последнее, Ковалёв, а дальше решайте сами.
- Слушаю вас.
- Он не знает, кто к нему придёт, - обронил Астахов. - Ему сказали только, что будет специалист.
Он помолчал.
- Так что у вас есть выбор. Вы можете назваться консультантом управления и работать с ним три года, и он никогда не узнает.
- А какой второй вариант?
- А второй вы уже выбрали, - ответил он. - Я по вашему лицу вижу.
***
Ночевал я в общежитии управления, в комнате на четверых, и не спал ни минуты.
Лежал, глядел в потолок и в сотый раз прокручивал то, что собирался сказать.
За три с половиной года у меня накопилось к этому человеку столько вопросов, что я их однажды выписал в тетрадь и сбился на сороковом.
Зачем надписи. Почему каждая четвёртая зеркально. Как он выбирал места. Считал ли он людей. Знает ли, сколько погибло. Помнит ли хутор. Помнит ли Орёл.
И один вопрос, который я в тетрадь не записал, потому что стыдился.
Помнит ли он вообще, что у него был противник.
Потому что за три с половиной года я про него думал каждый день, а он про меня, скорее всего, не думал ни разу.
Он оставил три надписи не мне.
Он оставил их в пустоту - так, как человек пишет на стене, зная, что кто-нибудь когда-нибудь прочтёт, и не зная, кто именно и через сколько лет.
И то, что прочёл именно я, было чистой случайностью.
В четвёртом часу я встал и вышел на улицу.
Стояла ясная морозная ночь, над Минском висели звёзды, и город лежал разбитый - не так, как Орёл, а хуже: Минск разрушили почти целиком, и в сорок седьмом году он ещё стоял в руинах, среди которых жили люди.
Я стоял на крыльце и глядел на эти руины.
И думал не про Хальма.
Я думал про то, что где-то под этими развалинами, в подвалах, в котельных, в трубах и в дымоходах, лежит то, чего мы не нашли.
И что человек, который может сказать, где именно, сидит в двадцати километрах отсюда, в комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и пишет по-русски печатными буквами.
***
Утром за мной пришла машина.
Полуторка с брезентовым верхом, водитель молодой, лет двадцати, и всю дорогу он молчал, а на середине вдруг спросил:
- Товарищ младший лейтенант, а вы к немцам едете?
- К ним самым.
- А правда, что они там сами всё рассказывают?
- Правда, рассказывают.
Он покрутил головой.
- Дык чего им рассказывать-то? Их за это не помилуют.
Я поглядел на него.
- А вы бы на его месте молчали?
Он подумал.
- Дык я не знаю, - ответил он. - Я, товарищ младший лейтенант, войну не застал. Меня в сорок пятом призвали, в мае. Я как раз до эшелона доехал, а тут и кончилось.
Он поглядел на дорогу.
- Мне теперь всё время неловко, - прибавил он. - Все воевали, а я нет.
Мы проехали километра три молча.
- А сколько вам лет? - окликнул я водителя.
- Двадцать мне.
- Значит, в сорок первом было четырнадцать.
- Четырнадцать и было.
- И вы тут были, в оккупации?
Он помолчал.
- Был, а куда деваться.
- Три года?
- Три года и месяц.
Он переключил передачу.
- У меня отца в сорок втором свезли, - произнес он. - И мы с матерью три года.
Я поглядел на этого парня, которому было неловко, что он не воевал.
- Слушайте сюда, - произнес я. - Тот, к кому мы едем, три года ставил мины по деревням. Ставил так, чтоб они срабатывали через полгода, когда наши уйдут вперёд.
Он повернул голову.
- Зачем?
- Затем, чтоб на них подорвались те, кто вернётся домой.
Он молчал.
- Вот вы и были тем, кто вернётся, - договорил я. - И мать ваша. Так что считай, что воевали. Просто вам про это никто не сказал.
Он ничего не ответил.
А на въезде в лагерь, когда мы уже стояли у ворот и ждали, покамест поднимут шлагбаум, он вдруг обронил:
- Товарищ младший лейтенант.
- Что?
- Вы у него спросите одну вещь.