"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 775
- Вот это, - майор постучал по листу. - Вы пишете тут: «привязка от места стоянки автомобиля». Я такого способа не встречал.
- Я тоже не встречал, - подтвердил Хальм. - Я его придумал в этой комнате.
Майор поглядел на него.
- Зачем?
- Затем, что иначе не вспомнить, - пояснил он.
Он показал на свои листы.
- Господин майор, у меня сто семнадцать объектов. Если я буду вспоминать по датам, я перепутаю. Если по областям - тоже. Я в этих областях бывал по два и по три раза.
- А по дорогам не перепутаете?
- Не перепутаю, - подтвердил Хальм. - Дорога одна. По ней я ехал один раз в одну сторону.
Майор дочитал последний лист и сложил стопку.
- Хальм, я должен вам сказать одну вещь.
- Слушаю, господин майор.
- Ваши сведения будут проверять, - предупредил он.
- Разумеется.
- И если хоть один объект не подтвердится...
Хальм не дал ему договорить - единственный раз за всё время.
- Господин майор, все объекты подтвердятся, - произнес он. - Кроме тех, которые уже вскрыты, и тех, которых я не помню.
Он поглядел на майора.
- Я не буду выдумывать. Мне это невыгодно.
Майор поднялся.
- Пишите дальше, - велел он.
Он дошёл до двери и обернулся.
- Хальм, а сколько всего вы помните?
Хальм подумал.
- Точно - около шестидесяти. Приблизительно - ещё сорок.
- А остальные?
И вот тут, прежде чем ответить, он задумался.
- А остальные семнадцать я не помню, - честно ответил Хальм. - И это, господин майор, единственное, что меня в моём положении беспокоит.
Третья книга будет заключительной. Если вам нравится, то еще разок попрошу и больше не буду. Подпишитесь, если не трудно. Это пара секунд. Еще пара, отписаться, если мои книги перестанут вам нравится.
Пролог
Вызов пришёл девятнадцатого января сорок седьмого года.
Не письмом и не по телефону - телефона в районном совете Осоавиахима не было вовсе, а бумагой через областной совет, с курьером.
Я её прочитал стоя.
«Тов. Ковалёву П. Н., инструктору Орловского районного совета.
Предлагается прибыть к 1 февраля с. г. в распоряжение инженерного управления для участия в работе группы по сбору сведений от военнопленных инженерных специальностей.
Срок командировки - до особого распоряжения.
Основание: запрос инженерного управления от 14.11.46 г.»
«До особого распоряжения» - эти три слова означали, что я не вернусь.
Я это понял сразу, потому что за три года выучил язык казённых бумаг лучше, чем хотел бы.
Ткаченко прочитал через моё плечо.
- Товарищ младший лейтенант, а как же группа?
- Примешь ты, больше некому.
- Это я-то приму? - он даже отступил.
- Ты и примешь, - подтвердил я. - Шестьдесят четыре человека, три поля и журнал. Ты это уже год ведёшь, только под моей фамилией.
Он молчал.
- Ткаченко, я тебе честно скажу, - произнес я. - Тебя не утвердят инструктором. Ты не офицер и без образования.
- Знаю я это.
- Значит, будешь работать без должности, покамест я не выбью.
Он подумал.
- А выбьете, товарищ младший лейтенант?
- Не знаю, - не стал я обманывать. - Постараюсь.
Он поглядел на мою бумагу.
- Товарищ младший лейтенант, а вы куда едете-то?
Вот на этот вопрос я не мог ответить.
Не потому, что не знал - я как раз знал, а потому, что сказать это вслух означало объяснить всё остальное: про хутор, про надпись углём, про три с половиной года и про две тетради, из которых одна была озаглавлена его именем.
- Работать с пленными, - отозвался я. - Собирать, где они чего поставили.
- Это надолго вас?
- До особого распоряжения.
Ткаченко кивнул.
- Ага, - подытожил он. - Значит, насовсем.
***
Собирался я два дня.
Вещей за год в Орле у меня набралось немного: смена белья, бритва, три тетради, книжечка Верещака в клеёнке, журнал Ткаченко с тысячей восемьюстами сорока семью, справочник для поступающих, который дал мне Гольцман, и латунный напёрсток Гладышева.
И сто восемь листов моего дела, которые я так и не сжёг.
Вот с ними я провозился дольше всего.
Я их перечитал - весь вечер, лист за листом, - и прочитал про себя вещи, которых не знал.
Донесение сержанта Гурьева от двадцатого июля сорок третьего года: «...по существу заданных вопросов сообщаю, что кр-ц Ковалёв в работе аккуратен, спешки не допускает, чем вызывает недовольство отдельных бойцов...»
Объяснительная старшины Панкратова от девятого августа: «...откуда он это знает, мне неизвестно и я не спрашивал. Считаю, что человек, который умеет работать, имеет право не объяснять...»
Рапорт лейтенанта Бабичева от пятнадцатого июля: «...прошу представить к правительственной награде...»
И справка из елецкого горвоенкомата с приложенной характеристикой из школы.
«Мальчик тихий, старательный, но к учению малоспособен. Особенно слаб по арифметике».
Я сидел над этой строчкой дольше, чем над всеми остальными.
Потому что мальчик, которому она была написана, погиб четырнадцатого июня сорок третьего года под Понырями, во время получасового обстрела, и никто в мире, кроме меня, про это не знал.
А я три с половиной года жил его жизнью, писал письма его матери и сестре, получил за него медаль и звание, и на всех бумагах стояла его фамилия.
И вот теперь я держал в руках всё, что от него осталось: восемь строчек из школы и справку военкомата.
Я не сжёг их и в этот раз.
Я сложил эти сто восемь листов в клеёнку, перевязал шпагатом и убрал на самое дно вещмешка, под всё остальное.
***
Двадцать шестого я поехал прощаться с группой.
Не со всеми - шестьдесят четыре человека собрать было невозможно, - а с теми, кто работал постоянно: с Поляковой, Ерёменко, Никитой Фомичом и двумя подростками.
Собрались в том же холодном бараке, где я в январе сорок шестого провёл первое занятие и где через сорок минут спали трое.
Я объяснил, куда еду и почему.
Не всё - про Хальма я не сказал ни слова, но про то, что буду работать с пленными и собирать сведения об объектах.
Полякова выслушала и подняла руку, как на уроке.
- Пётр Никифорович, а можно вопрос неудобный?
- Спрашивайте, чего уж.
- Вы с ними разговаривать будете?
- Буду разговаривать.
- С теми самыми, кто это ставил?
Я поглядел на неё.
- С теми самыми.
В бараке стало тихо.
- И как же вы будете? - не выдержал Ерёменко.
- Не знаю, - ответил я честно. - Я про это третий день думаю и ответа не нашёл.
Никита Фомич завозился и застучал палками.
- А чего тут думать-то, - произнес он.
Все обернулись.
- Никита Фомич, а вы бы смогли? - не выдержала Полякова.
Он поглядел на меня.
- Я, сынок, шестьдесят второй год живу, - ответил он. - У меня в деревне Митрохина без ноги и мальчонка Пелагеин в земле.
Он помолчал.
- А ты меня спрашиваешь, смог бы я с ним разговаривать.
- Спрашиваю, Никита Фомич.
- Смог бы, - он тяжело вздохнул. - Ежели он мне скажет, где остальное лежит.
Он постучал палкой в пол.
- Я, сынок, с ним про мальчонку разговаривать не стал бы. Мне мальчонку не вернуть. А вот про то, где у него ещё чего припрятано, я с ним хоть год просижу.
Он поглядел на меня.
- И ты так делай. Не про то говори, чего было. А про то, чего лежит.
Я потом эту его фразу вспоминал каждый раз перед тем, как войти в ту комнату.
Все два года.
***
Выехал я двадцать восьмого января.
В Минск прибыл первого февраля, к вечеру, и в управлении меня принял человек, которого я не ждал совершенно.
Астахов.
Он к тому времени был уже полковником и год как служил тут, чего мне не писал ни разу.
- Ковалёв, садитесь.
- Здравия желаю, товарищ полковник.
- Тетради при вас?