"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 774
А теперь ему дали первую категорию.
Значит, кто-то в управлении лагеря знал, что он инженер.
Значит, кто-то сказал.
За ним пришли двадцать пятого октября, утром, до развода.
Пришли двое: русский лейтенант и переводчик из своих же пленных, немец из Гамбурга по фамилии Ленц, работавший при канцелярии.
- Хальм Эрих? - уточнил лейтенант.
- Так точно, это я.
- Собирайтесь с вещами.
Вещей у него было немного: котелок, ложка, обмотанная тряпкой книжка без обложки - русско-немецкий словарь, выменянный в сорок пятом за три пайки хлеба, по которому он выучил всё, что знал, и деревянный гребень, вырезанный им самим из доски от ящика.
Он собрался за минуту.
Соседи по нарам глядели молча.
За восемнадцать месяцев в этом бараке Хальм не сошёлся ни с кем, и не потому, что был высокомерен, а потому, что не видел смысла: в лагере люди сходились по землячествам, а он был из Вюрцбурга и земляков тут не имел.
Один только старик из Бреслау, спавший через двоих, приподнялся на локте.
- Эрих. Тебе что-нибудь оставить?
- Ничего не надо.
- Хлеб?
Хальм подумал.
Хлеб он получал первой категории уже одиннадцать дней и за эти дни впервые за полтора года перестал думать о еде постоянно.
- Хлеб раздайте, - ответил он.
Ленц, шедший рядом, покосился на него в коридоре - быстро, искоса, как глядят на человека, которого через час, возможно, уже не будет.
- Хальм, ты знаешь, за что тебя?
- Знаю, за что.
- И что теперь с тобой будет?
Хальм подумал.
- Теперь будет работа, - спокойно ответил он.
***
Первый допрос был двадцать шестого.
Допрашивал майор - немолодой, усталый, с пожелтевшими от табака пальцами, - и допрашивал через Ленца, потому что не верил, что пленный говорит по-русски.
- Фамилия, имя, звание, часть, - потребовал он.
- Хальм Эрих. Гауптман. Отдельная инженерная команда при штабе группы армий.
Майор поднял голову.
- В карточке у вас унтер-офицер, - поднял голову майор.
- В карточке ошибка, - не стал скрывать Хальм. - Я её сделал сам, в апреле сорок пятого.
Ленц перевёл и поглядел на него с ужасом.
Майор отложил карандаш.
- Вы понимаете, что вы сейчас признались в даче ложных сведений?
- Понимаю.
- И зачем признались?
Хальм подумал, как это сказать по-русски, и решил сказать проще, чем думал.
- Потому что теперь ложь мне не нужна, - ответил он. - Теперь нужна правда. Она полезнее.
Допрашивали его шесть раз за три недели.
Он отвечал охотно, подробно и без пауз. Про организацию работ, про подчинение, про то, как отбирали исполнителей и чему их учили.
Он не назвал ни одной фамилии сослуживцев, и это заметили.
- Хальм, вы фамилий не помните?
- Помню все.
- А почему не называете?
- Потому что вы не спрашиваете, - ответил он. - Вы спрашиваете про порядок работ. Я отвечаю про порядок работ.
Майор побарабанил по столу.
- Хорошо, спрашиваю, - уступил майор. - Кто работал с вами?
И вот тут Хальм в первый раз за шесть допросов помолчал дольше секунды.
- Со мной работали одиннадцать человек, - выговорил он наконец. - За два года. Девять из них были солдаты, которых мне давали на неделю или две. Я их фамилий не запоминал, потому что они менялись.
- А что за двое?
- Двое были мои.
Он поглядел на майора.
- Один погиб в феврале сорок пятого при разгрузке. Его фамилия Кёниг, ефрейтор, из Дрездена.
- А второй где?
- Второй жив, - обронил Хальм. - И я его фамилию не назову.
Ленц перевёл и добавил от себя что-то по-немецки, быстро и тихо.
Хальм поглядел на него.
- Не надо этого, - велел он по-русски. - Переводи, что я говорю. Больше ничего.
Майор откинулся на стуле.
- Хальм, вы понимаете своё положение?
- Понимаю его хорошо.
- И всё-таки не назовёте?
- Не назову, - подтвердил он.
Он положил руки на колени.
- Господин майор, я объясню, а вы решите, - предложил он. - Этот человек не ставил. Он только помогал: копал, носил, крепил. Он был у меня три месяца, и ему тогда было девятнадцать лет.
- Это не имеет значения.
- Для меня имеет, - не уступил Хальм.
Майор долго на него глядел.
- А остальное вы говорите охотно, - заметил майор.
- Остальное - моё, - отозвался Хальм.
***
Третий допрос был четвёртым по счёту в ноябре, и на нём Хальм задал свой единственный вопрос.
Задал он его в конце, когда протокол уже подписали.
Он поднялся, оправил бушлат и обронил:
- Господин майор, разрешите вопрос, - окликнул он.
Майор удивился.
- Спрашивайте, если коротко.
Хальм подбирал слова секунд пять.
- В марте сорок третьего года я оставил надпись, - выговорил он. - На объекте. Углём, на кирпиче.
- Знаю, - ответил майор. - Есть в деле.
- Её прочли тогда.
- Прочли, было такое.
Хальм поглядел на него.
- Господин майор, я хочу знать, - выговорил он. - Тот человек, который её прочёл. Он жив?
В комнате стало тихо.
Ленц перевёл вопрос дважды, потому что майор попросил повторить.
- Хальм, а зачем вам это знать?
Он подумал.
И ответил то, что думал на самом деле, потому что за восемнадцать месяцев отвык врать по мелочам.
- Затем, что я его знаю лучше, чем кого-нибудь другого, - ответил он. - И ни разу не видел.
Майор поглядел на него.
- Вы его как называете? - уточнил майор.
Хальм помолчал.
- Der Maulwurf, - выговорил он наконец. - По-русски крот.
***
После допроса его вернули не в барак, а в отдельное помещение при канцелярии: комната три на четыре, нары, стол и печка, которую топили.
И дали бумагу.
Двадцать листов и карандаш, с обязательством сдавать всё исписанное.
Хальм сел за стол вечером двадцать первого ноября и просидел до отбоя, не написав ни строчки.
Он не знал, с чего начать.
За два года он поставил, по своему счёту, около четырёхсот зарядов на ста семнадцати объектах в шести областях.
Из них он помнил точно - с привязкой, с расстоянием и с описанием - примерно шестьдесят объектов.
Ещё сорок помнил приблизительно: область, район, характер объекта, но не место.
А семнадцать не помнил вовсе.
Вот эти семнадцать его и держали.
Он сидел за столом в тёплой комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и перед ним лежало двадцать листов чистой бумаги, и он в первый раз за войну испугался по-настоящему.
Не расстрела и не лагеря.
Он испугался того, что семнадцать объектов, которые он поставил своими руками, лежат в земле, и он единственный человек на свете, который мог бы сказать где, - и не может.
Хальм взял карандаш и написал вверху первого листа одну строчку.
По-русски, печатными буквами, потому что так его точно поймут.
«СПИСОК ОБЪЕКТОВ. НАЧИНАЮ С ТЕХ, КОТОРЫЕ ПОМНЮ ТОЧНО».
И стал вспоминать.
Вспоминал он не так, как вспоминают обычно.
Он не пытался перебирать объекты по порядку - этого порядка не существовало, потому что за два года его перебрасывали с участка на участок без всякой системы.
Он вспоминал по дорогам.
Всякий объект был привязан к дороге, по которой он к нему приехал, и всякая дорога начиналась от места, где стояла машина.
Штайнер, его водитель с сорок первого года, возил его на одном и том же «кюбельвагене» и всегда останавливался одинаково: не у самого объекта, а метрах в двухстах, за укрытием.
Значит, надо вспомнить, где стояла машина.
Хальм закрыл глаза и стал вспоминать не мосты и не погреба, а обочины.
К третьему вечеру у него было двадцать объектов.
К седьмому - сорок один.
На девятый вечер к нему пришли.
Пришёл тот же майор, сел на табурет и минут пять читал написанное, не говоря ни слова.
- Хальм, вы это сами придумали? - не поверил он.
- Что именно, господин майор?