"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 762
Я на него глядел и думал о том, что человек, четыре года просидевший при складе, наконец получил своё ранение - в день, когда всё кончилось.
Плакали.
Пили - то, что нашлось, и нашлось немного, потому что управление стояло далеко от складов.
Ко мне подошёл начхоз и молча налил полкружки.
Я выпил и не почувствовал ничего.
А потом ко мне подошёл Ярцев.
Он был выпивший - единственный раз за все два года, что я его знал, - и он сел рядом и минуты три молчал.
- Ковалёв.
- Слушаю вас, товарищ подполковник.
- Я вас поздравляю, Ковалёв.
- И я вас, товарищ подполковник.
Он покивал.
- А теперь я вам скажу то, чего трезвый не скажу.
Он поглядел на меня.
- Мне сорок два года, - начал он. У меня жена в Куйбышеве и сын семи лет, которого я видел два раза в жизни.
Он помолчал.
- И я не поеду, - договорил он.
- Почему не поедете?
- Потому что я не знаю, что я им скажу, - ответил он. - Я четыре года каждый день считаю, сколько людей погибло от того, что мы не успели написать бумагу. Я четыре года только это и делаю.
Он поглядел на свои руки.
- А там надо будет разговаривать про школу и про то, что сын не ест кашу.
Он поднялся.
- Вы это запомните, Ковалёв, - потребовал он. Вам сейчас двадцать один. Вы через полгода поедете домой, и вам будет ровно так же, только вы сейчас этого не понимаете.
Он ушёл спать.
А я просидел на улице до рассвета.
***
Десятого мая нас построили.
Построили всё управление - человек двести, включая писарей, шофёров и хозяйственную команду, - и начальник управления зачитал приказ Верховного главнокомандующего.
Стояли мы на площади бывшего городка, под мелким дождём, и я разглядывал строй.
Из двухсот человек в этом строю фронтовиков было, я думаю, меньше половины.
Остальные - те, кто всю войну считал, печатал, возил, чинил и снабжал, и без кого ничего бы не работало, и кому теперь было неловко стоять рядом с теми, у кого награды.
После построения Лаптев подошёл ко мне.
- Товарищ младший лейтенант, а можно личный вопрос?
- Можно, Лаптев.
- Вы меня презираете?
Я поглядел на него.
Ему было сорок восемь лет, он был в очках, с чернильными пальцами, и всю войну прослужил при штабах, потому что был белобилетник и его не брали в строй.
- С чего вы взяли?
- Дык я всю войну на машинке, - обронил он. - А вы на Днепре.
Я подумал, что ему ответить.
И ответил правду.
- Лаптев, вы за полтора года отпечатали сорок один документ по нашей части.
- Сорок три, - поправил он.
- Сорок три, - не стал я спорить. - Из них памятку, которая вышла тиражом двенадцать тысяч.
Он молчал.
- А теперь считайте, - произнес я. - Я за войну лично снял штук триста. А ваша памятка висела в двенадцати тысячах сёл.
Лаптев снял очки и стал их протирать.
- Товарищ младший лейтенант, вы это нарочно говорите?
- Нет.
- Точно нарочно, - не поверил он. - Только всё равно спасибо.
***
Одиннадцатого мая пришло письмо от Ткаченко.
Первое за пять месяцев.
«Товарищ младший лейтенант, здравствуйте.
Сообщаю что мы живы. Бригада наша под Прагой.
Сообщаю что война кончилась и я не знаю что теперь делать.
Товарищ младший лейтенант, я четыре года воевал. Мне двадцать три года. Я до войны в МТС работал трактористом. Я обратно в МТС не хочу а больше ничего не умею.
Вы человек учёный. Скажите мне куда идти.
Ткаченко.
Журнал я сохранил. 1847 человек. Куда его девать?»
Я это письмо перечитал раз пять.
И сильнее всего меня зацепила не просьба, а две строчки в середине: «мне двадцать три года, я до войны в МТС работал трактористом».
Двадцать три.
Ему было девятнадцать, когда его призвали. Он четыре года прожил на войне, и других четырёх лет взрослой жизни у него не было вовсе.
Он не умел ничего, кроме трактора и того, чему я его научил на глиняном обрыве.
И таких, как он, по стране возвращалось несколько миллионов.
И понял, что вот на этот вопрос я должен ответить обязательно и что ответ у меня, кажется, есть.
Я сел писать в тот же вечер.
Написал ему про то, что войну он знает лучше меня, а после войны в стране будет одна большая работа: снять то, что осталось в земле.
Написал, что снимать это будут не сапёры, а гражданские, и что их придётся учить.
И написал прямо: ты через это провёл тысячу восемьсот сорок семь человек, и я не знаю никого другого, кто провёл бы столько.
«Журнал не выбрасывай ни в коем случае. Он тебе понадобится. Это не бумажка, это твой послужной список по учебной части, и в сорок шестом году он будет стоить больше, чем моё звание.
Ищи, где будут курсы по разминированию при Осоавиахиме. Их создадут, я это знаю точно.
И приходи туда с журналом».
Ответ пришёл в июле, уже когда управление стало окружным, а курсы наши доживали последний поток.
«Товарищ младший лейтенант.
Сообщаю что я демобилизован 20 июня. Приехал домой в Тамбовскую область.
Сообщаю что районного Осоавиахима у нас нету, есть один человек в райисполкоме и он про разминирование не знает ничего.
Я к нему пришёл с журналом. Он посмотрел и сказал что мне надо в область.
Поеду в область.
У нас в районе за май и июнь подорвалось 14 человек, из них 6 ребятишек. Я это в райисполкоме узнал. Они считают
Ткаченко».
Я прочитал его письмо и понял, что всё, о чём мы с Ярцевым говорили в апреле, уже началось.
Не начнётся через полгода.
Уже.
Четырнадцать человек в одном районе за два месяца, из них шестеро детей, и один демобилизованный сержант с тетрадкой, который приехал и не нашёл, кому её показать.
***
Прежде чем идти к Ярцеву, я два вечера считал.
Считал грубо, по тому, что было под рукой: сводки управления за сорок четвёртый и сорок пятый, донесения по трём армиям и цифры, которые мне присылал Астахов.
Получалось следующее.
По полосе нашего фронта за два года было снято около четырёхсот тысяч единиц. Это цифра Ярцева, и он ей доверял.
Поставлено было, по его же оценке, тысяч шестьсот пятьдесят - семьсот.
Значит, в земле оставалось около двухсот пятидесяти тысяч.
По одному фронту.
Фронтов было больше десятка, и полосы у них были разной длины и разной насыщенности, но даже если брать вдвое меньше на каждый, выходило больше миллиона.
Я сидел над этой цифрой полночи и в итоге приписал внизу листа то, что и понёс потом Ярцеву.
«Считать надо не в единицах. Считать надо в людях.
Если на тысячу оставшихся приходится один подорвавшийся - это тысяча человек по стране.
Если один на сотню - это десять тысяч.
Мы не знаем, какое из двух чисел верное, и не узнаем ещё лет пять».
Гольцман, которому я это показал первым, поглядел на цифры и молчал минуты две.
- Ковалёв, у вас тут ошибка.
- Где именно ошибка?
- Не в арифметике, - снял он очки. - В допущении.
Он взял карандаш.
- Вы считаете, что подрывы распределены равномерно. А они распределены по людям.
- Поясните вашу мысль.
- Мина в лесу лежит тридцать лет и никого не трогает, - ответил он. - А мина на тропке к колодцу срабатывает в первый месяц.
Он вернул мне лист.
- Значит, ваша тысяча подорвавшихся придётся не на всю страну равномерно. Она придётся на те районы, где людям надо ходить.
Я поглядел на него.
- То есть на самые населённые районы.
- На самые обжитые, - поправил он. - Что то же самое.
Он надел очки.
- И это, Ковалёв, к вашей тетради имеет прямое отношение. Вы там пишете «искать там, где ходят люди». Так вот, добавьте: и начинать надо оттуда же. Не с окраин района, а с центра.
Я в тот же вечер вписал это отдельным пунктом, четвёртым.
И приписал в скобках: «мысль капитана Гольцмана, февраль 1945».
Он, увидев эту приписку через неделю, велел её убрать.