"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 760
Астахов».
К письму были приложены две выписки - по одной странице каждая, с описанием объектов в полосе другого фронта.
Я прочитал их дважды и почувствовал то, что чувствовал в сентябре сорок третьего, когда Северцев привёз мне перевод с водокачки.
Не страх и не азарт.
Облегчение.
Потому что полтора года я был единственным человеком, который в это верил, и всё это время держал в голове неприятную возможность, что придумал себе противника от одиночества.
А теперь у меня в руках лежали две выписки, сделанные чужой рукой на чужом фронте.
Я подшил их в тетрадь и против каждой в графе «основание» написал: «выписка подполковника Астахова, приложение к письму от 20.02.45».
И на следующей строчке приписал для себя:
«Их теперь двое. Значит, и после войны их будет двое.
А может, и больше - мы не знаем, скольких он выучил».
Глава 14
В марте сорок пятого я в первый раз за войну увидел, как немцы уходят по-настоящему.
Не отходят, огрызаясь и минируя за собой, а именно уходят - бросая всё, что не унести, и не имея ни времени, ни людей на то, чтобы за собой прибрать.
Это было видно по объектам.
Мосты рвали наспех, одним зарядом вместо трёх. Дороги перекапывали в одном месте вместо пяти. Здания не минировали вовсе.
Гольцман, разбиравший февральские и мартовские донесения, вывел из этого целую записку, где было сказано: интенсивность минирования в полосе фронта за два месяца снизилась вчетверо, характер работ упростился, признаки индивидуального почерка исчезли.
Я эту записку прочитал и не согласился.
- Товарищ капитан, а вы уверены, что исчезли? - усомнился я.
Гольцман снял очки.
- Ковалёв, я считал по донесениям, - не принял он возражения. - За январь - двести с лишним случаев, из них с признаками - одиннадцать. За март - сорок восемь случаев, с признаками ни одного.
- А если он просто перестал ставить? - предположил я.
- Что значит перестал? - не понял он.
- То и значит, - ответил я. - Он полтора года ставил на срок. На полгода, на восемь месяцев. Ежели он в марте что-то поставит, оно сработает осенью, когда война кончится.
Гольцман надел очки.
- Вы хотите сказать, что он экономит? - уточнил он.
- Я хочу сказать, что он больше не воюет с нами, - пояснил я.
Я подошёл к его столу.
- Товарищ капитан, поглядите сами, - предложил я. - Всё, что он делал до января, было против наступающей армии. Мост, дорога, водокачка, школа - это всё против того, кто идёт.
- Так оно и есть.
- А то, что он поставил в сорок третьем в Орле, сработало через полгода. И в Гнилицах через год. Это уже не против армии.
Гольцман молчал.
- Он с сорок третьего работал на две войны сразу, - договорил я. - На ту, которая идёт, и на ту, которая будет после.
- И что теперь из этого следует?
- А теперь первая кончается, - ответил я. - И у него осталась только вторая.
Гольцман долго на меня глядел.
- Ковалёв, вы это в отчёт не пишите, - предупредил он.
- Не напишу, товарищ капитан, - пообещал я.
- И правильно, - он вернулся к бумагам. - Потому что я вам сейчас скажу как человек, который двадцать лет преподавал: вы либо гений, либо у вас навязчивая идея. И отличить это можно только через десять лет.
***
Работал я в ту весну на износ.
Днём - курсы: восьмой поток, двести человек, из них восемьдесят гражданских. Вечером - третья тетрадь.
К апрелю в ней было девяносто страниц.
Я писал её кусками, без порядка, как вспоминалось: сегодня про замедлители, завтра про то, как разбирать поленницу, послезавтра про печи.
И постепенно она стала распадаться на два разных текста.
Один - технический: что искать, где искать, чем проверять.
Второй - про людей.
Про то, что человек, пришедший разбирать чужую войну через год после победы, будет работать не в бою, а в мирной жизни. Вокруг него будут ходить, звать обедать, торопить и обижаться, если он скажет «нельзя».
И вот этого второго текста не было ни в одном наставлении на свете.
***
Стоит уточнить про восьмой поток, ибо в нём было то, чего не было в первых семи.
Женщины.
Не четыре учительницы, как в июне, а сорок один человек из ста восьмидесяти - присланные облисполкомами взамен мужчин, которых больше не было.
Ярцев, увидев списки, вызвал меня.
- Ковалёв, вы это видели?
- Видел, товарищ подполковник.
- И что вы про это думаете?
Я подумал.
- Думаю, что программу надо менять.
- В какую сторону?
- В сторону веса, - обронил я. - У нас на полосе ящик тридцать килограммов и подъём по глине с полной выкладкой. Половина потока это не поднимет.
Ярцев поморщился.
- Ковалёв, вы предлагаете облегчить программу?
- Никак нет. Я предлагаю убрать из неё то, чего им никогда не понадобится.
Я развернул перед ним программу.
- Вот, глядите. Двенадцать часов на переноску и укладку зарядов. Им это зачем? Они не будут ставить, они будут снимать.
- Дальше.
- Восемь часов на устройство заграждений. Тоже незачем.
- А что вместо?
- Вместо - работа руками в тесноте, - обронил я. - Погреб, подпол, чердак, дымоход. То, куда лезть придётся на самом деле.
Ярцев подумал.
- Пробуйте, - уступил он. - Только на одной группе, и с отчётом.
Я взял двадцать человек из сорока одной.
И через три недели у меня были цифры, которые я потом показывал всем, кто сомневался.
Двадцать женщин против двадцати мужчин того же потока, одинаковые задачи в учебном погребе и на чердаке.
По времени мужчины были быстрее на четверть.
По числу найденного женщины опережали на треть.
Я перепроверял эти цифры дважды, потому что сам не поверил.
А потом понял, в чём дело, и объяснение оказалось до обидного простое.
Мужчины торопились.
Каждый из них, попав в погреб, хотел показать, что он справится, и работал на скорость, потому что скорость видна, а тщательность нет.
А женщины не соревновались.
Они лезли туда, зная, что не умеют, и от этого делали медленно и полностью.
Я это записал в отчёт ровно так, без смягчений, и Ярцев на слове «соревнуются» поморщился.
- Ковалёв, уберите. Это про личный состав, а не про методику.
- Товарищ подполковник, это и есть методика.
- Это обидное, - не уступил он. - Вам мужчины потом припомнят.
- Пусть припомнят. Я напишу иначе.
И написал так: «Отмечено, что обучаемые, не имеющие предшествующего опыта, показывают меньшую скорость и большую полноту осмотра. Рекомендуется на первом этапе не вводить нормативы времени».
Тот же смысл, только ни для кого не обидно.
Меня этому научил Северцев ещё в июле сорок третьего, когда объяснял, почему в указаниях нет ни одной фамилии.
***
Двенадцатого апреля я об этом заговорил с Ярцевым.
- Товарищ подполковник, разрешите вопрос не по службе, - спросил я.
- Валяйте, спрашивайте.
- Что будет с нашими курсами после войны?
Он отложил карандаш.
- Расформируют, - немного подумав, ответил он.
- А когда расформируют?
- Не знаю. Месяца через два-три после конца.
Он поглядел на меня.
- Ковалёв, вы понимаете, что война кончается? - уточнил он.
- Понимаю, товарищ подполковник.
- Уверены, - не принял он возражения. - Никто из нас не понимает, и я в том числе.
Он поднялся и прошёлся по комнате - привычка, которую я за полтора года изучил и которая всегда означала, что он решает вслух.
- Вот смотрите, - произнес он. - Управление фронта. К августу фронтов не будет, будут округа. Управление станет управлением округа, штат сократят вдвое, а то и втрое.
- А курсы наши?
- А курсы - это временное формирование при управлении фронта, - он остановился. - Их создали приказом, их приказом и уберут.