"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 759

Ошибки были не случайные.

Они были ошибками ученика: он знал, что надо делать, и знал зачем, но и не имел рук.

Я сидел над этими тремя страницами четырнадцатого февраля, ночью, и понимал, что все мои полтора года были не про то.

Я полтора года искал человека.

А надо было понять другое: если он учит - значит, он рассчитывает не на себя.

Человек, который передаёт метод, знает, что сам он не бессмертный и рано или поздно он умрет и для этого готовит, кто будет работать после.

***

Пятнадцатого февраля я пошёл к Ярцеву.

Я нёс два документа: служебный отчёт на девять страниц, где не было ни одной фамилии и ни одного слова про лицо. И три страницы, написанные ночью, которые я никуда не собирался подшивать.

Ярцев прочитал отчёт первым.

- Дельно, - одобрил он, дочитав. - В программу возьмём. Особенно про то, что второй объект не нашли, потому что нашли первый.

Он отложил листы.

- А теперь давайте то, второе.

Я поглядел на него.

- Товарищ подполковник, я не говорил про второе.

- Ковалёв, - он усмехнулся. - Вы полтора года у меня на глазах. Вы бы сюда с одним отчётом не пришли.

Я отдал три страницы.

Он читал их дольше, чем девять страниц отчёта.

Потом положил на стол, ровно, и минуты две молчал.

- Вы понимаете, что вы тут написали?

- Понимаю, товарищ подполковник.

- Скажите вслух.

Я поглядел на листки.

- Что он учит преемника, - обронил я. - И что это значит, что он готовится работать после.

- После чего именно?

- После войны, товарищ подполковник.

Ярцев поднялся и подошёл к окну.

Стоял он там долго, минуты три, и в комнате было слышно, как за стеной Лаптев стучит на своей трофейной машинке.

- Ковалёв, - произнес он наконец, не оборачиваясь. - Я вам сейчас скажу вещь, за которую меня надо снимать с должности.

- Слушаю вас.

- Я про это думаю с сентября.

Он повернулся.

- Не про вашего человека, - уточнил он. - Про другое. Про то, что мы за полтора года сняли по фронту около четырёхсот тысяч единиц. И что это, по моим прикидкам, процентов шестьдесят от поставленного.

Он подошёл к столу.

- А остальные сорок процентов лежат в земле. И будут лежать после войны.

Он сел.

- И вот тут, Ковалёв, я вам скажу главное. Мне на это отвечать нечем. Я подполковник инженерного управления фронта, и у меня нет ни одного документа, где написано, что делать с миной, оставшейся в земле после победы.

Он постучал пальцем по моим трём страницам.

- Ни одного. Ни у нас, ни выше.

- Товарищ подполковник, а если написать?

Ярцев поглядел на меня.

- Кому написать, Ковалёв? Наверх? Наверх сейчас про Берлин думают, и правильно делают.

- Тогда не наверх.

- А куда тогда?

Я подумал.

И выговорил то, что вертелось у меня в голове с осени, но никак не складывалось в слова.

- Себе, товарищ подполковник.

- Это как понимать - себе?

- А так, - пояснил я. - Собрать всё, что мы знаем, покамест не разъехались. Пока живы люди, которые это видели своими руками.

Я поглядел на него.

- Война кончится, товарищ подполковник. Управление расформируют, Гольцман вернётся в институт, Дорошенко уедет искать своих, я не знаю куда денусь. И через год из нас никого не соберёшь.

Ярцев молчал.

- А мины останутся, - договорил я.

Он взял мои три страницы и подержал в руках.

- Сколько вам надо времени?

- Не знаю. Год, наверное.

- Года у вас нет, - обронил он. - У вас есть до конца войны.

Он вернул мне листки.

- Начинайте, Ковалёв. Я вам людей отпускать не буду и часов не дам, потому что не могу. Но мешать не стану, а это, между нами, больше.

***

Работать я начал в тот же вечер и первые двое суток не понимал, с какого конца браться.

Материала было слишком много.

За полтора года через управление прошло столько донесений, справок и схем, что даже перечитать их означало полгода работы, а перечитывать было некому: Лаптев печатал текущее, Гольцман сидел на программе, Дорошенко мотался по армиям.

На третий вечер ко мне пришёл Гольцман.

Он пришёл сам, с чайником, и сел напротив, и я понял, что Ярцев с ним говорил.

- Ковалёв, я вам помогу.

- Товарищ капитан, у вас программа.

- Программа подождёт неделю, - он разлил кипяток. - А теперь слушайте, потому что я это уже делал.

Он снял очки и стал их протирать - привычка, от которой я всякий раз вспоминал Северцева.

- Вы сейчас пытаетесь собрать всё. Так не выйдет.

- А как выйдет?

- Наоборот, - ответил он. - Вы должны сперва решить, кто это будет читать. Потом - что этот человек должен уметь после чтения. И только потом искать материал.

Он надел очки.

- Иначе вы утонете. Я в тридцать шестом так утонул с учебником и потерял два года.

Я поглядел на него.

- Вы учебник писали?

- Писал, - он усмехнулся. - По сопротивлению материалов, для техникумов. Триста двадцать страниц, из которых пригодились сорок.

- А остальные?

- А остальные я написал потому, что знал, - ответил Гольцман. - А не потому, что читателю надо.

Он придвинул мне чистый лист.

- Значит, так. Пишите заглавие и первую фразу. И не пишите ничего, покамест не напишете, для кого.

***

Мы просидели до трёх ночи.

И к трём у меня было то, чего не было три вечера: одна страница с описанием читателя.

Мальчишка семнадцати-восемнадцати лет. Призван в сорок шестом или сорок седьмом. Войны не видел. Семь классов, а скорее пять. Инструктаж прошёл, наставление читал один раз и не понял.

Работает на своей земле, среди своих людей, и знает, что если ошибётся - подорвётся не он, а те, кто придёт после.

Гольцман, дочитав это описание, долго молчал.

- Ковалёв, а вы понимаете, что вы описали?

- Себя в июне сорок третьего.

- Именно, - кивнул он. - И это, между прочим, лучшее, что может быть. Вы будете писать для человека, которым были сами.

Той же ночью я завёл третью тетрадь.

Первая была «чего делать нельзя» - двадцать три пункта и список фамилий.

Вторая - про него, сорок семь страниц с графой «основание».

Третью я озаглавил длинно и неуклюже, и заглавие потом не менял:

«Что останется в земле, когда кончится война».

Писал я её потом три месяца, урывками, по ночам, и к маю сорок пятого в ней было около шестидесяти страниц.

Она не стала документом.

Её не утверждали, не печатали и не рассылали - она так и осталась общей тетрадью в клеёнчатой обложке, которую я возил с собой в вещмешке.

Но из неё потом вышло два наставления и одна инструкция, и это, я думаю, всё, чего можно было ждать.

И первым пунктом я написал не про мины.

«1. Тот, кто будет это разбирать, не будет сапёром.

Сапёры демобилизуются первыми - они старших возрастов.

Разбирать будут мальчишки семнадцати лет, которых призовут в сорок шестом и которые войны не видели.

Писать надо для них».

А вторым - то, что мне сказал Верещак у водокачки, про слово «чисто».

Третьим - то, что я понял на чердаке польской школы.

«3. Тот, кто ставил, - такой же человек, как ты. У него так же не выходит с левой руки в тесноте, он так же торопится к вечеру и так же делает четвёртое крепление, потому что его учили делать четыре.

Ищи не хитрость. Ищи усталость».

***

Двадцать восьмого февраля пришло письмо от Астахова.

Короткое, в полстраницы, и написанное явно на ходу.

«Ковалёв, тетрадь получил, читал. Верните графу "основание" на место - вы её на последних страницах бросили.

По существу: у меня в феврале два случая, похожие на ваши. Оба - сдвоенное исполнение, один аккуратный, второй грубый. Прилагаю выписки.

Считаю вашу мысль про обучение преемника обоснованной. Прошу продолжать.

Отдельно. С мая я перевожусь. Куда - сообщу позже. Тетрадь присылайте на новый адрес, я вам его дам.