"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 752

Наборщица - женщина лет сорока с чёрными от краски пальцами - набирала нашу страницу полдня, и я стоял рядом и мешал.

- Товарищ военный, вы бы отошли, - не выдержала она наконец. - Вы мне через плечо дышите.

- Извините. Я первый раз вижу.

Она поглядела на меня иначе.

- Ваша, что ли, бумага?

- Наша.

- Ага, - она поставила очередную литеру. - Ну, стойте тогда.

Через полчаса она вдруг остановилась и обернулась.

- Товарищ военный, а вот тут у вас про печку.

- Что про печку?

- Написано: не топи, покамест не проверили, - она показала испачканным пальцем. - А ежели у ней дети малые?

Я стоял и молчал.

- У меня сестра в Севске, - произнесла наборщица. - У ней трое, младшему год. Она бы эту вашу бумагу прочитала и всё одно затопила.

- Затопила бы, - согласился я.

- И правильно бы сделала.

Она вернулась к машинке.

- Вы не серчайте, товарищ военный. Бумага хорошая. Я просто вам говорю, как оно будет.

Я вышел из типографии и минут двадцать стоял на морозе.

Потому что она была права, и Дорошенко был прав, и та баба на базаре была права, и мы за двенадцать дней так и не решили главного.

Мы написали, чего нельзя делать людям, которым надо жить.

А как жить - не написали, потому что не знали.

***

Мне выдали три экземпляра.

Один я послал Гурьеву в Орёл, второй - Астахову, а третий отправил в двести тридцать пятый батальон на имя старшины Панкратова Ерофея Ильича, хотя знал, что его там нет.

Просто у меня не было другого адреса.

И вот тут, четвёртого февраля, случилось то, ради чего я, кажется, вообще писал эту памятку.

Мне пришёл ответ из Ельца.

Не от Панкратова.

Конверт был надписан незнакомым женским почерком, крупным и разборчивым, и внутри лежал листок из школьной тетради в линейку.

«Здравствуйте, товарищ старший сержант Ковалёв.

Пишет Вам сестра-хозяйка эвакогоспиталя № 2732 Коновалова Клавдия Петровна.

Ваше письмо на имя Панкратова Ерофея Ильича получено. Панкратов Е. И. находится у нас с 4 декабря.

Состояние тяжёлое, но улучшается. Осколок из груди извлечён 11 декабря, второй из плеча извлечён 3 января. Правая рука пока не действует, врачи говорят - со временем.

Письма он читать может, но писать пока нет. Я ему Ваше письмо прочитала вслух.

Товарищ Ковалёв, он просил передать Вам следующее, я записала за ним слово в слово.

„Скажи ему, что я помню и что он у меня спрашивал. Пущай не мучается. Помнить надо не как виноватый, а как учитель. У виноватого руки трясутся, а у учителя не трясутся. Вот и вся разница“.

Ещё он просил передать, что ругался матом, но я это писать не стала.

Пишите ему, пожалуйста. К нему никто не пишет, а он спрашивает.

С уважением, Коновалова».

Я прочитал это письмо стоя, у почтового окошка, и потом ещё раз на улице, и потом третий раз вечером, у себя на постое.

Помнить надо не как виноватый, а как учитель.

Он мне это сказал в сентябре, в Орле, на прощание - «Гришку помни, только не так, как ты его помнишь, по-другому» - и не объяснил как.

И я четыре месяца не понимал.

А он, оказывается, всё это время знал ответ и просто ждал, покамест я спрошу.

Я сел писать ему в тот же вечер.

Написал восемь страниц - про Днепр, про глину, про то, что через учебные поля прошли шестьсот двенадцать человек, про Гнилицы и про памятку, экземпляр которой послал вторым письмом.

И в конце приписал то, чего не писал никому:

«Ерофей Ильич, я Вам должен сказать одну вещь. Я в июле думал, что я сапёр. А оказалось, что я не сапёр.

Сапёр - это Вы и Верещак. У Вас руки знают.

А я, судя по всему, тот, кто пишет бумаги.

Мне это не нравится, но выходит, что от бумаг живых больше».

***

Второе письмо я отправил через два дня, и во втором был экземпляр памятки.

А через неделю, шестнадцатого февраля, мне пришло письмо, которого я не ждал совсем.

Из Гнилиц.

Конверт был надписан детским почерком - крупным, с нажимом, - и обратный адрес стоял такой: «Гнилицы, Никите Фомичу».

Внутри лежал листок, вырванный из школьной тетради, и писал его явно не Никита Фомич, потому что рука была детская, а слова взрослые.

«Здравствуйте товарищ сапёр Ковалёв.

Пишет Вам под диктовку Никиты Фомича его внучка Валя, 11 лет, потому что дедушка сам писать не может, у него руки трясутся.

Дедушка велел передать что бумагу Вашу мы получили. Её привезли из района 12 февраля и повесили на сельсовете и у колодца, как там написано.

Дедушка велел передать что он собрал баб и читал вслух три раза. Первый раз не поняли а на третий поняли.

Дедушка велел передать что баба Настя после этого не пустила своих ребят в дровяник и там потом нашли.

Ещё дедушка велел передать что Митрохина Дарья Семёновна вернулась из района. Она без ноги но живая и уже сидит.

Дедушка сказал написать что он Вам кланяется и что ежели будете ехать мимо то заезжайте.

Валя Никитина».

Я это письмо читал, наверное, раз десять.

И сильнее всего меня добила даже не баба Настя с дровяником.

Меня добило «первый раз не поняли, а на третий поняли».

Мы с Дорошенко двенадцать дней переписывали эту страницу двадцать три раза, чтобы её поняли с первого раза.

Не вышло.

Зато вышло другое: нашёлся шестидесятилетний старик с двумя палками, который прочитал её вслух три раза подряд, покамест не дошло.

И вот это, а не наши двадцать три черновика, оказалось тем, что сработало.

Я в тот же вечер приписал в тетрадь двадцать третий пункт.

«23. Бумага не работает сама. Бумагу читает вслух живой человек, и всё решает он.

Значит, надо писать не только текст, но и того, кто его прочтёт».

***

Ответ от Панкратова пришёл в марте, написанный уже его рукой - кривой, дрожащей, с пропущенными буквами.

Там было четыре строчки.

Я их приведу целиком, потому что помню наизусть.

«Петя здравствуй.

Рука пишет плохо, врач говорит будет писать.

Ты дурак. Сапёр это не тот у кого руки. Сапёр это тот кто велит остановиться.

Панкратов».

Глава 12

В бригаду я не вернулся.

Гурьянов оказался прав до последнего слова: сперва мне продлили командировку на месяц, потом ещё на месяц, а в конце марта пришла бумага о прикомандировании к инженерному управлению фронта - без срока.

Я к тому времени уже понимал, что это значит, и не удивился.

Удивило другое.

В той же бумаге стояло присвоение звания старшины.

Я про это узнал случайно, от Лаптева, который к тому времени тоже перебрался в управление и который всё узнавал первым.

- Товарищ старший сержант, вас поздравлять можно? - окликнул он.

- С чем именно поздравлять? - не понял я.

- Дык вы старшина с двадцать восьмого числа, - он поправил очки. - Я приказ вчера подшивал.

Я поглядел на свои погоны.

И вспомнил Панкратова - как он в июне шёл через жнивьё, кряжистый, в мокрой на спине гимнастёрке, с широкой продольной лычкой.

Тогда мне казалось, что старшина - это очень высоко.

А сейчас...

Сейчас как будто нет.

***

Работа моя с февраля переменилась и стала такой, какой я её представлял себе меньше всего.

Я стал ездить.

Не по деревням - по сапёрным подразделениям, и не проверять, а учить.

Началось это с указаний, которые мы написали в январе. Их разослали по армиям, и через месяц выяснилось то, о чём предупреждал Дорошенко: бумагу прочли, а работать по ней не начали.

Ярцев вызвал меня в конце февраля.

- Ковалёв, вот вам сводка, - придвинул он лист. - Читайте.

Я прочёл.

За февраль по фронту: сто восемьдесят три подрыва местного населения, сорок девять военных. Против декабрьских ста девяти и семнадцати.

Стало хуже вдвое.

- Товарищ майор, а почему хуже стало? - не понял я.

- Потому что освободили втрое больше, - пояснил он. - В абсолютных цифрах хуже, а на тысячу населения - примерно так же.