"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 751

- Вижу.

- Мы им пишем «жди сапёров», а сапёров нет.

Он поднялся на две ступеньки и обернулся.

- И знаете, чего хуже всего? Ежели она полезет и ей повезёт, она в следующий раз полезет уже без страха. И расскажет соседкам, что бумага врёт.

Вот из этого разговора и родился четырнадцатый пункт, который я потом считал самым полезным во всей памятке.

Мы написали в нём не «жди», а «как лезть, ежели всё равно полезешь».

«14. Если ждать больше нельзя и ты идёшь в погреб сам - иди один. Не бери детей и не зови соседей поглядеть. Спускайся по тому месту, где уже ходил, и не сходи в сторону. Ничего не поднимай с земли и не отодвигай. Если увидел проволоку, шнур или свежую землю - выйди и не возвращайся».

Ярцев над этим пунктом сидел час.

- Ковалёв, вы понимаете, что вы тут делаете?

- Понимаю, товарищ майор.

- Вы пишете инструкцию по нарушению собственного же запрета.

- Так точно, - не стал я спорить. - Потому что запрет всё равно нарушат.

Он долго глядел на строчку.

- Оставляю, - ответил он наконец. - Только я это подпишу отдельно, своей фамилией.

***

Двадцать шестого января памятку понесли наверх.

Понёс её Ярцев, и вернулся он через сутки, и по лицу его я понял, что дело плохо.

- Ковалёв, зайдите, - позвал он.

Я зашёл.

Он сидел за столом с нашей страницей в руках.

- Вернули нам её?

- Не вернули, - уронил он. - Хуже. Отправили на согласование.

- Куда отправили?

- В политуправление, - он положил лист. - Потому что документ, обращённый к населению, идёт через них.

Он поглядел на меня.

- И вот что мне там сказали, а вы послушайте, потому что вам это пригодится на всю жизнь.

- Слушаю вас.

- Мне сказали, что первый пункт неприемлем.

- Который «если село цело - считай, что заминировано»?

- Именно, - подтвердил Ярцев. - Мне сказали: вы предлагаете обратиться к населению освобождённых районов с текстом, вызывающим панику и недоверие к освобождению.

Я стоял и молчал.

- И знаете, что самое поганое? - спросил он. - Они не глупые люди и говорят не глупость. Они говорят: люди только вернулись, они полтора года ждали наших, а вы им первым делом суёте бумагу, где написано, что дома трогать нельзя.

Он потёр лицо.

- И я не нашёл, что им ответить.

Я поглядел на страницу, которую мы писали двенадцать дней.

- Товарищ майор, а можно я попробую?

- Что именно попробуете?

- Ответить им попробую.

Ярцев поглядел на меня с сомнением.

- Ковалёв, вы старший сержант, - напомнил он. - Вас туда не пустят.

- А вы меня возьмите как исполнителя, - предложил я. - Для справок по существу.

Он подумал.

- Ладно, - уступил он. - Возьму. Только вы там молчите, покамест я не спрошу.

Согласование было двадцать девятого января.

Нас принял подполковник из политуправления - молодой, лет тридцати двух, аккуратный, с очень внимательными глазами, и я с первой минуты понял, что он не формалист и что от этого будет только труднее.

Он прочитал памятку при нас, целиком, не спеша.

- Товарищ майор, - уронил он, дочитав. - Я вам объясню свою позицию, а вы объясните свою.

- Слушаю вас.

- Пункт первый. - Он развернул лист к нам. - «Если село цело и немец его не сжёг - считай, что оно заминировано».

Он поглядел на Ярцева.

- Вы понимаете, как это прочтёт человек, который позавчера вышел из леса?

- Понимаю, товарищ подполковник.

- Он прочтёт: не радуйся, - подполковник постучал ногтем по строчке. - Мы полтора года говорили этим людям: ждите, придём, освободим. Они дождались. И первое, что они получают от освободителей, - это бумага, в которой написано «не радуйся».

Ярцев молчал.

- Я не про формальности говорю, товарищ майор, - договорил подполковник. - Я про то, что человеку нужно во что-то верить, чтоб он весной вышел в поле.

И вот тут Ярцев обернулся ко мне.

- Ковалёв, скажите.

Я поднялся.

- Товарищ подполковник, разрешите не про пункт, а про случай.

- Говорите, слушаю.

- Восемнадцатого декабря, деревня Гнилицы. Женщина по фамилии Митрохина спускалась в свой погреб за картошкой. Четыре раза сходила, на пятый подорвалась. Ногу отняли.

Я перевёл дыхание.

- В ноябре в той же деревне мальчик полез на колодезный сруб. Насмерть.

Подполковник слушал, не перебивая.

- Она не радовалась, товарищ подполковник, - произнес я. - Она за картошкой ходила. И мальчик за водой.

- Я это понимаю, старший сержант, - не стал спорить он.

- И вот что я хочу сказать, - я поглядел на него. - Ежели человеку сказать «не радуйся» - он обидится и всё равно пойдёт в погреб. Тут вы правы.

- И что из этого следует?

- И надо не «не радуйся» писать. Надо писать так, чтоб он понял: целое село - это не подарок ему, а расчёт немца.

Подполковник поднял брови.

- Поясните, что вы имеете в виду.

- Немец не сжёг это село не потому, что пожалел, - ответил я. - Он не сжёг, потому что в сожжённое не возвращаются. Он оставил его целым, чтоб люди вернулись и полезли в погреба.

Я замолчал.

В комнате было очень тихо.

- То есть, - медленно выговорил подполковник, - вы предлагаете переставить местами не факт, а виноватого.

- Так точно, - подтвердил я.

Он взял карандаш.

- Диктуйте, я запишу.

Я не сразу понял.

- Товарищ подполковник?

- Диктуйте, Ковалёв, - повторил он. - Как вы это скажете бабе в Гнилицах.

Я подумал секунд десять.

- Немец, уходя, твоё село не сжёг, - выговорил я. - Не пожалел. Он знает, что ты вернёшься домой, и на это и рассчитывал. В целом селе он оставил тебе не дом, а ловушку. Не дай ему выиграть.

Подполковник записал.

Потом перечитал написанное и поглядел на Ярцева.

- Вот это я согласую, - заключил он.

***

Из кабинета мы вышли в четвёртом часу.

Ярцев на крыльце закурил и минуты две молчал.

- Ковалёв.

- Слушаю, товарищ майор.

- Вы там про Гнилицы говорили. Про Митрохину.

- Так точно.

- Это правда или вы для убедительности?

Я повернулся к нему.

- Правда, товарищ майор. Восемнадцатое декабря, я её погреб сам вскрывал.

Ярцев затянулся.

- Я почему спрашиваю, - произнес он. - Я третий год пишу бумаги. И я за три года выучился одной скверной штуке: если тебе нечем убедить, ты придумываешь случай.

Он поглядел на меня.

- И оно работает. Всегда работает. Люди спорят с доводом, а со случаем не спорят.

- Товарищ майор, я не придумывал.

- Верю, - не стал он спорить. - Я вам это говорю не в укор, а на будущее. Вы теперь будете писать бумаги дальше, и у вас непременно настанет день, когда нужного случая не будет под рукой.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

- Вот в этот день себя и поймайте.

Я потом много раз про это думал.

Потому что он назвал ровно ту опасность, о которой я сам себе не говорил.

За полгода я привык, что цифры и случаи работают. Две тысячи четыреста против ста девяноста. Двадцать три против четырёх. Митрохина, которая четыре раза сходила.

И где-то в этом привыкании сидела ловушка: начать подбирать случаи под вывод, а не вывод под случаи.

Я записал это в тетрадь двадцать вторым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя».

«22. Нельзя приводить случай, которого сам не видел. Даже если он был. Даже если он подходит.

Потому что первый раз ты приведёшь настоящий, второй - слышанный от верного человека, а третий придумаешь и не заметишь».

***

Памятку утвердили третьего февраля.

Тираж - двенадцать тысяч экземпляров, разослать по всем освобождённым районам через военные комендатуры и райисполкомы, расклеивать в сельсоветах, на почте и у колодцев.

У колодцев - это была моя строчка, и её оставили.

Печатали её на серой бумаге, в одну краску, размером с газетный лист.

Печатали её в типографии фронтовой газеты, и я туда ходил смотреть.